— Ладно, ладно, не обижайся… Рассказывай, где был, кого видел… — он с трудом сдерживал себя, чтоб снова не расхохотаться.
Артем рассказал дядьке всё, что случилось с ним за эту поездку в райцентр.
— М-да… Ну и что думаешь делать сейчас? — спросил его дядя Гена.
— Знаешь, голова у меня болит, да и подташнивает. Наверное, и вправду, сотрясение. Я пойду, полежу лучше, может, посплю ещё.
— Ну давай, давай. А завтракать-то будешь?
— Нет, что-то не хочется. Если только потом, ближе к обеду.
Артем ушел в горницу, разделся и лег на диван. В окно ярко светило солнце, и это было так непривычно. От синего неба резало в глазах. Дядя Гена старался не шуметь, чтобы не мешать племяннику. Однако как ни старался Артем уснуть, сон не шел. К тому же настроение было, мягко говоря, не очень хорошее.
— Дядь Ген! — позвал племянник дядьку.
— Чего ты? — Тот вошел в комнату.
— Ты управился уже? Не занят?
— Не занят. Печку затопил, позавтракал, — дядя Гена присел на краешек дивана. — А ты чего хотел? Не спится?
— Слушай, я спросить вот тебя хочу… — Артем помолчал немного, собираясь с мыслями. — Ладно — продавщица ваша, Зинка… Но, по-твоему, этих уродов что мне по голове бутылкой дали, я тоже любить должен? По этому самому греческому «агапэ»? Сострадать им и ценить их? Там как сказано — люби ближнего своего, да? А кто этот ближний? Не хочешь же ты сказать, что эти дебилы мне ближние?
Он посмотрел дядьке в глаза. Тот вздохнул, с минуту помолчал, потом встал и подошел к окну. Артем заметил, что он часто так делал, когда собирался с мыслями — смотрел куда-то вдаль, словно искал там ответа на заданный вопрос.
— Солнце, наконец-то, выглянуло, наверное, первый раз за последние десять дней. — Он снова умолк, глядя на улицу. Племянник тоже молчал, лежа на диване и наблюдая за ним. Дядя Гена снова вздохнул. — Слушай, Артем, а как ты думаешь, кому это солнце светит?
— В смысле — кому? — не понял племянник. — Естественно, всем светит. Ты к чему опять клонишь?
— К чему клоню? Да к тому, что вот солнце светит всем, а не только тем, кто им любуется да нахваливает его. И вообще — оно просто светит и всё, и даже если все от него спрячутся в домах или за деревьями, оно не перестанет светить. Ты, племяш, не понял до конца, о чем я тебе толковал позавчера. Не понял про ту любовь, о которой я тебе говорил. Но это нормально. На это время нужно, да и то при желании разобраться. Ведь кто-то и вовсе думать об этом не хочет. Понимаешь, человек, у которого внутри есть любовь, кто пребывает в любви — он как вот это солнце. Не может он одних любить, а других нет. Но к этому надо прийти, это в одночасье не происходит. Однако без соответствующего стремления не произойдет никогда. Не может человек, в котором живет настоящая любовь, любить лишь какую-то избранную им самим кучку народа, а остальных ненавидеть, осуждать.
Да, сначала человек должен научиться любить хотя бы тех, кто живет с ним рядом — родных, соседей, коллег по работе. Тех, с кем он регулярно общается. Но потом ты сам увидишь, что просто не сможешь остановиться на этом. Возрастающая в душе любовь будет проситься наружу, будет идти вширь, захватывая всё больше и больше людей. Это не просто, как я уже сказал, но это того стоит.
Некоторые религии или конфессии определяют круг близких, как родственников, соседей, тех, кто рядом живет. Некоторые считают таковыми только своих единоверцев. Но я не могу с этим согласиться. Это всё полумеры, и такой подход возможен, как я говорил, лишь поначалу. Если мы признаём всех людей братьями, говорим, что все они являются творениями одного Бога, что все мы равны, то как же ты будешь выделять для себя каких-то особенных «близких»? То есть, все равны, но есть те, которые «ровнее», что ли? Нельзя любить и ненавидеть одновременно. Ненависть рано или поздно завладеет всем человеком и от любви не останется и следа. Сам не заметишь, как это произойдет. Да, вполне может быть ненависть к врагу в бою, например, но она не должна захватывать душу, она должна потом исчезнуть. И может, и должно быть неприятие греха как такового, но не ненависть к тому, кто, увы, согрешает. Понимаешь?
— Но как?! — Артем вскочил с дивана. — Я всё равно не понимаю, как я могу полюбить их всех?
Он сморщился и, взявшись за голову, сел обратно.
— Что, болит? — Дядя Гена подошел к племяннику и приобнял его за плечи. — Ложись, не скачи.
— Слушай, там у меня в куртке в кармане таблетки лежат, в бумажку завернуты. Ты бы мог принести?
— Сейчас принесу. — Дядька вышел в прихожую и через минуту вернулся с таблетками и стаканом воды. — На вот, выпей.
Артем проглотил таблетку и уже спокойным тоном повторил:
— Как я их полюбить всех могу, если один вид неприязнь вызывает?
