– Да нет, говорю же! Глазами молнии метал, улыбки обычной, ну этой его – фирменной, от уха до уха – не было на лице.
– Спокуха, – перебиваю я, выуживая свои театральные воспоминания и несвойственное мне желание ими поделиться, – Знаем, плавали. Скорее всего наш мистер Совершенство на роль настраивался. Был у меня один знакомый, перед спектаклем сам себя доводил до белого каления. Психушка по нему наверное до сих пор плачет, зато как, стервец, Тибальда играл!
– Ну, тебе виднее, – Ральф кивает головой, морщинка, залегшая в начале беседы между бровей, разглаживается.
– И ни фига он не бог грома, – уходя мыслями в совсем какую-ту не ту сторону, говорю, как будто из глубокого гипноза, – Бог коварства и обмана, вот так правильнее будет.
***
Да, это то, что мне было нужно и НЕ нужно. Именно так – капсом. И именно так – вместе и сразу. Эта темнота, темно-синяя, от занавесей на высоких окнах, до стен. И черная, тонкая, изящная фигура. Так близко, что, кажется, можно потрогать. Только смотрит так, что цапнешь – и рука отсохнет. Волком ведь смотрит. Народу набилось – тьма, а кажется, что он каждого видит в этой темноте. Горят глаза, скулы заострились, губы – твердая линия. Даже голос – ни одного солнечного перелива, сплошь басы. Бьет под дых.
В этом маленьком пространстве, распахнутом с трех сторон помосте, чувствуешь себя совсем на виду. Открытая плоскость, то место, где сейчас, в эту самую минуту, живут герои трагедии, только немного возвышается по сравнению со зрительскими местами. И можно сойти с ума. Закопать себя прямо у помоста.
У Уилла траурный, подчеркивающий его вызывающую утонченность, костюм. И светлые его волосы волнами – как настоящая корона. В неровном свете, имитирующем пламя свечей, его глаза кажутся темными, почти зелеными. И я его боюсь. То безумие, та злость, то отчаяние и решительность, та эмоция, которой название мой бедный мозг никак не может найти название, заставляют меня прятать взгляд. Первый ряд – это была плохая идея. Но я хотела видеть его лицо, просто видеть его прекрасное лицо. О, у меня определенно лучшая возможность видеть все его эмоции.
Зал молчит, и это не давящая и уж тем более не звенящая тишина. Нет! Не слышно даже дыхания, как будто все сто человек как вдохнули в начале, так и забыли выдохнуть. Затягивающая, темная тишина, слепоглухонемая. И в ней становится непонятно, а был ли вообще Призрак? Кто же кого сводит с ума? И не свихнулись-ли мы все вместе? Бьется венка на виске, у него, у меня. Не знаю, что там она выстукивает ему, моя настойчиво бьет: я люблю тебя, я боюсь тебя и люблю тебя. Смахиваю с предавших меня глаз противные соленые капли, вслушиваюсь, но все застилает набат в моем виске. Лучше уж так сдохнуть…
***
И опять, заново, как несколько – тысячу лет- дней назад: монолог. А я уже на взводе. И еще она ступенька к неизбежности безумия.
Тонкая, светловолосая, хрупкая Офелия – в этом варианте действительно чем-то напоминающая нимфу – против меня, с крупным буквально всем, с рыжими, растрепанными волосами. Против меня – такой, которую хрупкой назовет только слепой. Против меня – большой, неуклюжей, настойчиво прячущейся за своей не идеальностью. Против меня – той, у которой опять начинается истерика!
Чем она тебе не мила, Уилл? Чем она тебе не такая, Гамлет? Два сапога пара, тонкие, как клинки, звенящие голосами, штурмующие зрителя взглядами. Да полно, это какая-то шутка!
Обрывки скачущих вразброд мыслей переплетаются с текстом. Я теперь помню его, я его теперь могу за тобой повторять. Что и делаю, в пику тебе, громким шепотом, так что получается жутковатое эхо: грозный твой и надломленный мой голоса. Ты кидаешь взгляд в зал, берешь его – и меня заодно – грубо, против воли, вспарываешь, пока тонкие, нервные губы проговаривают текст. И я замолкаю, понимаю твое предупреждение.
Как я переживаю оставшееся время? Я открываюсь, я впускаю тебя себе в сердце. И зря. Потому что нависает, грозит сумрачным пальцем, финальная сцена. И вся она разбивается о твое лицо в финале. Не знаю, не хочу знать, как так вышло у тебя. Белее снега, с потрескавшимися губами, с трудом проговаривая финальные слова, срывая дыхание – ты выворачиваешь зал наизнанку. А то, что ты творишь лично со мной… страх, настоящий, как будто именно тебя теряю сейчас, как будто именно от меня ты растворяешься сейчас в Гамлете, чтоб избежать моего признания, моих эмоций, которые неминуемо, против твоей воли, отдам тебе. Ты просто уходишь от этого, мастерски, с маниакальной идеальностью.
И я не могу не попытаться зацепить, удержать тебя хотя-бы словами: и проговариваю текст за тобой, по-русски, потому что слишком подавлена сейчас, чтоб выстроить английские буквы в тот же ряд, что и ты
Я упорно смотрю в твое белое, покрытое испариной лицо, я схожу с ума по твоему лицу.
Глухо дышишь, цепляешься взглядом только за партнера теперь, ни взгляда в зал. Гамлет уходит. Держит ворот друга так, что костяшки белеют, держит себя из последних сил, ведь надо еще успеть…