И да, там что-то еще дальше же должно быть? Какое-то действие. Раскрутка финала, который тут всех намотает. Но для меня все кончилось с последним, судорожным вздохом. Я так близко, что не могу не почувствовать этот вздох – последний. Упорно всматриваюсь – движется ли грудь. И стынет кровь. Ни единого движения. Что-то говорит Горацио, ему отвечают. Позади тоже движение – это стелют помост. Несут недвижимого, кладут. Залп. Гаснет свет. В темноте, толкая кого-то, и в половину не такого взвинченного, как я, кидаюсь прочь.
***
Я кружу по коридорам и залам Кронборга просто потому, что не знаю куда мне бежать. Куда нести свое разбитое к хренам сердце? Мельком ловлю отражение в попавшемся на пути зеркале: мать моя мамочка! Ведьма, бледная, с безумным взглядом. Хотела бежать к Уиллу, но куда мне такой? Да и что я ему теперь скажу? Он два с лишним часа держал сто человек одним своим голосом – а что умею я? Нет, вот серьезно? На что я гожусь? Истерить? Рвать все вокруг, включая его терпение, в клочки?
Иду и иду, и уже не важно куда. Как по минному полю. Просто переставляю ноги в неизвестном направлении. В конце концов куда-то же они меня принесут. И не обязательно туда, куда я не хочу. И ноги справляются. Выносят меня прямиком к одной из импровизированных гримерок. Народ толпится и здесь, театральный в основном. Гримерка! Громко сказано! Просто отгороженное несколькими ткаными ширмами пространство в одном из залов. Я лавирую, приближаясь к этим ширмам, натыкаюсь на актера, который играл Горацио.
– Там? – киваю в сторону полотен.
– Да. Вымотался, – "Горацио" улыбается, тоже устало.
– Я не на долго, – почему-то говорю ему в ответ, и захожу за ткань.
***
Мне конец. Мне определенно и совершенно точно конец. Потому что прийти, сейчас, сюда – это все равно, что раздеться до гола, или подсмотреть, как он разоблачается до бледной кожи, сдирая с себя все до единой маски. Я смотрю на его лицо – оно пусто. Он отдал все там еще, в сумраке зрительного зала. Сейчас он пуст. И все равно – нет там, в его пустоте, места для меня. Надо что-то сказать, что-то очень отвлеченное, чтоб не задеть голые нервы, его и мои. Разве весь мой путь к тебе – это не одно сплошное минное поле? С сотнями внутренних противоречий…
– Это было… крышесносно, – я так и остаюсь на пороге, почти за тканью.
– А? Да, спасибо, – он не видит меня, отвечает на автомате.
Черное верхнее – это оказывается обычная косуха, надо же! – лежит на полу. Ткань футболки обхватывает тело. Какой же он тонкий! Я не могу сдержать громкий, судорожный вздох, взгляд застилает – и я выхожу из укрытия.
– Ты живой, – шепчу по-русски, застывая – Ты живой.
– Да, – он поворачивается, эта секунда встречи взглядов забирает десять лет жизни, – Ты поверила?
– Конечно! – мне так хочется бросится сейчас к нему, трогать, сжимать, ощущать тепло, – Конечно поверила, а как иначе? Я ведь очень-очень доверчивая. И мне больно. И я ужасно боюсь тебя, – сминаю края футболки. Вот и призналась.
– Прости, – он шепчет, но мягкая улыбка подсвечивает этот усталый шепот, – Я не хотел сделать больно, только не тебе. И пугать тоже не хотел.
– Откуда такая забота? Зачем? – не знаю, плакать мне или радоваться. Рвет меня в клочья!
– Я сейчас не могу объяснить это свое желание, но оно есть и я серьезно не собираюсь ему противиться. Просто, позволь мне, – встает. Мягко, в тон улыбке, аккуратно, как к бомбе замедленного действия, делает движение ко мне. Подавляю желание отскочить в сторону.
– Прошу, позволь… – о, эта его открытая, широкая, надежная ладонь.
– Что?
– Попытаться сделать так, чтоб ты перестала меня бояться, наконец-то, – и еще ближе.
– На что? На что тебе это гребанный шанс? Чего тебе не хватает? На что я тебе еще? – я не могу больше, я боюсь, сама не понимаю, чего и почему. Так сложно дать этот чертов шанс. Его идеальная игра! Его это выпирающее, давящее совершенство! Он весь! Теряю себя.
– Пожалуйста, – еще тише, еще шаг, – Позволь.
Ну скажи ты! Ну скажи! Только разрешения просить храбрости хватает? Да? Хорошо, ускорим процесс!
– Кто я для тебя? – ох, сразу, сама себя в краску. Ну, о каком кто тут кому может идти речь? Адекват, ау, ты где там? Когда он успел-бы сам для себя это понять? За четыре дня?
И, в мать их, подтверждение скачущих галопом мыслей, он молчит. Просто смотрит и молчит.
– Нечем крыть, да? – вкладывая как можно больше яда, выплевываю и разворачиваюсь уходить. Хватит. Тут больше ничего нет.
– Стой! – весь воздух вон из легких от такого его голоса, опять ушедшего в опасный бас. Он не просит более. Я и ждала, и боялась. И опять все эмоции в кучу, а он снова смягчается, – Пожалуйста, – и как-то уж совсем беспомощно, как будто совершенно не умеет хранить эмоции на глубине, – не уходи.