Хрен тебе, начальничек, я же артист и под законы подстроюсь. Я свою досрочную волю получу, а потом пошлю всех перед уходом… Как Филин отмочил. Он хоть и сам сука порядочная, нажаловался на меня оперу, и тот весь мои "табор" на десять суток в ПКТ засадил… но вот последний его поступок… Сдать Волкова-гада — это по-нашему.
А мне сейчас что? У меня тут трое молодых цыганят шестерят, я у них барон, руковожу своим маленьким коммерческим народом. Течет с воли ручеек: сигареты, анаша, чай, спиртик, денежки цыганского общака… Выйду — коню своему коронки золотые на весь рот вставлю… Хитро шустрят цыганята, толк будет на воле… Защищаю их, как могу, пользуя начальничков, я ж теперь… "активист".
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
И было воскресенье, и Володька потащил Батю в кино. Квазимода пошел неохотно, стояла в душе благодать, и так боязно было ее разрушить, что почти не разговаривал, старался не встревать ни во что, молчал, неся свою сокровенную тайну о новой жизни.
Он понимал, что все это — Надя, ее существование, данная ею надежда. Надежда… Надежда Косатушкина…
Надеждина надежда…
Катал он теперь на разные лады имя ее и все с нею связанное и тихонько умилялся…
Вот и сейчас, сидя в битком набитом зале, провонявшем табачищем и тяжелым мужским потом, Иван пытался сопоставить судьбы героев фильма не только со своей, но с их будущей судьбой — себя и Надежды…
Аж дух от мыслей таких захватывало…
Началась тут на экране интимная сцена у реки, и впереди сидящий молодой хмырь со смешком подсказал робкому герою на экране:
— Да че ты, пацан, зажми ее покрепче!
— У-у… бикса, на лоха напоролась! — поддержал его кто-то.
И понеслось.
Зажегся вдруг свет, вышел в проход дежурный офицер и, почему-то обращаясь к Воронцову, видимо, узря в нем главный здесь авторитет, грозно спросил:
— Кто кричал?
И тут Батя встал и, решительно оглядев зал, посмотрев в сторону крикунов, бросил зло:
— А ну, вставай, горлопаны! В изоляторе поулюлюкаете… Ни себе, ни людям не даете посмотреть!
Поднялись трое молодых, с недоумением и зло глядя на Кваза.
— За мной! — скомандовал довольно офицер.
А Батя уселся как ни в чем не бывало. И погас свет, и продолжился фильм, но уже в полной тишине.
Только Кочетков шепнул кому-то за Батиной спиной:
— А красотка Квазу хвостом крутанула, вишь, как взбесился…
Батя услышал, но сдержался.
Парней увели, а вокруг Кваза с этого момента будто очертили круг, никто, кроме Володьки, не подходил к нему. Оставили одного на льдине. И он очень этим был доволен.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Ранним туманным и сырым утром почтово-багажный поезд остановил свой бег у перрона в кандальном лязге буферов. У второго вагона с матовыми стеклами резко притормозил черный воронок, из него начали выпрыгивать вооруженные солдаты; взяв автоматы на изготовку, быстро окружили машину. Ждали…
Послушно присела рядом рослая овчарка, привычно и выжидающе поглядывала на вагонную дверь… шерсть на холке ее дыбилась, из приоткрытой пасти рвался злой рык.
Редкие утренние прохожие шарахались в сторону и обходили от греха подальше солдат, держащих пальцы на спусковых крючках автоматов…
Дверь наконец открылась, и в нее лихо заскочил по ступеням молодой лейтенантик. Через пяток минут он чинно сошел на перрон в сопровождении другого, столь же молодого офицера, они весело смеялись какой-то шутке, подписывая бумагу о передаче дел осужденных новому конвою, вот и передана связка папок с делами прибывших, а чуть погодя в дверях вагона показался первый зэк. Он с тоской глянул в хмурое небо, щурясь и озираясь…
— Шаг влево, шаг вправо, стрелять без предупреждения! — громко крикнул враз построжавший и важный от своей ответственности лейтенантик нового конвоя.
Первый зэк соскочил на перрон… шаг, еще один шаг по воле, и он уже в воронке. Кругом вооруженные солдаты. Овчарка уже хрипела на поводке и скалила белые клыки в неистовой злобе к своим лютым врагам…
— Первый, второй! Быстрее, быстрее! — с задором кричал лейтенант.
Десятый, чуть прихрамывая, замешкался и тут же получил удар сапогом в бок. Он возмущенно открыл было рот, но второй удар прикладом заставил его ткнуться носом в рифленую лесенку, и, подгоняемый пинками, на четвереньках он шустро полез в машину. Оглянулся, чтобы огрызнуться, но солдат ловко ткнул ему кончиком штыка в задницу. Тот взвыл и пропал.
— Одиннадцатый! Все!
Прибыло одиннадцать гавриков, двенадцатого по пути в Зону забрали из местной городской тюрьмы. Это был знакомый Дробница-Кляча. Снова за драку получил пять лет. Отпуск кончился.
ОПЯТЬ ЗОНА. КЛЯЧА
Но я не унывал… Затянулся новым долбанчиком, оглядел новых хмырей. Чувствую спиной — к родной Зоне рулим. Сейчас последний поворот, и вот она, родная хата… Сидел я у двери, а рядом притиснулся черт в костюме "зебры", спущен к нам из полосатого режима. Оглядел я его — ну, словно мертвяк: желтый весь, щеки ввалились и желтые, с красными прожилками белки гноящихся глаз. С ним все ясно, наркуша… Сидел он и молчал, отвесив нижнюю губу, но вдруг резко боданул головой в мою сторону. Я аж отшатнулся от неожиданности.
— Значит, говоришь, сучья эта зона, Кляча?
