Отец — нормальный человек, трудяга, хозяин. Работает на железке, обходчиком, дома почти не бывает. Вот и запустил ее, а мать-то не слушает халда давно. Она в свои двадцать шесть уже и к водке пристрастилась, и курит как мужик, огрубела, истаскалась. Теперь без удержу краситься стала, накладывает на рожу слой краски, прямо Дед Мороз красномордый какой-то. Ну а зэки со стажем, ворье таких шалав и любят, чтобы они и выглядели, как их "марьяны" — подруги по-ихнему.
Убежала Райка первый раз из дому в шестнадцать лет. Поймали на юге, в Сочи, привезли. Перед матерью с отцом так и не повинилась за свой поступок, а когда при встрече я постарался укорить девку, она вдруг нагло заржала:
— Спешу, спотыкаюсь аж… просить родительского прощенья. За что, дядь Вась? За то, что я в свои шестнадцать хоть жизнь увидела, а не вашу работу за гроши по попку в мазуте? Да я в таких кабаках на море была, что маме моей не снилось, таких мужиков имела… А вы — извиняйся… За что? За то, что, слушай я их, ничего этого никогда бы в жизни не узнала? Ага, извиняюсь, дорогие родители, завтра пойду с батей шпалы таскать да котлету столовскую жевать. Дядь Вась, ты лобио по-аджарски ел когда-нибудь, а? — спрашивает.
— В лоб бы тебе дать, Райка… лобио… — говорю я ей, — да нельзя. Ремнем уже поздно бить, а что с тобой делать, не знаю… На месте отца — вломил бы…
— А ничего ты со мной не сделаешь, дядь Вась, пионерский галстук не завяжешь, я уже столько мужиков видела… если меня ихними… утыкать — на ежа буду похожа…
Я аж дара речи лишился…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Не доходя еще до вахты, Медведев увидел через распахнутые ворота Зоны, как панелевоз осел задним колесом в узкую смотровую яму контрольной службы. Возле него хлопотали цыган Грачев и Серега-водитель — подложили доску, поставили домкрат. И пока он дошел, "МАЗ" взвыл и преодолел провал. Грачев оттащил смятую доску в сторону и подошел к майору, униженно заскорбев взглядом:
— Гражданин майор, а как насчет представления о досрочном освобождении? Попаду в список?
Мамочка улыбнулся такому доброму тону еще вчера полублатного Грачева, что в иерархии отрицаловки шел по разряду "порчаков" — малюсенький вор, уже не фраер, но и не блатной — так, серединка на половинку. И вот уже от "порчака" он стремительно приблизился к активисту. А ведь недавно разговаривал только вызывающе-дерзко…
— Знаешь же, что комиссия только раз в полгода, — усмешливо говорит Мамочка. — Что ж, ради тебя по новой ее назначать? В мае вот и попадешь… в список. Ты теперь активист, замечаний нет?
— Никак нет! — вытягивается во фрунт, ну прямо солдат отдельного цыганского драгунского полка, куда там. — Говорят, кто на химию пойдет сейчас, под Стерлитамак направят, — вновь просительно начинает. — А я оттуда родом…
— А забрали откуда?
— Забрали? Из Архангельска забрали. Там табор стоял. Жена. Была.
— Ничего, будет, ты вот какой парень, — ободрил его Мамочка. — Сличенко. "Спрячь за высоким забором девчонку…" — тихо пропел он, подмигнув оторопевшему цыгану, — придется потерпеть. Надо было раньше думать про актив. Как пришел в Зону. Все под блатного косил…
Цыган развел руками:
— Не учел всего, гражданин майор…
— Не учел… — передразнил Мамочка. — А ты чего небритый? — вгляделся в темное лицо перевоспитавшегося. — Опять траур? На воле последнего коня украли? — опять удачно пошутил майор, и цыган расплылся в улыбке. — Или усы отпускаешь?
— Национальная гордость… — несмело пожал плечами Грачев.
— Это только к кавказцам относится, — перебил его майор.
— А цыгане? — обиженно развел руками Грачев. — Вы видели хоть одного цыгана без усов, гражданин майор?
— Сбрить! Насчет вас распоряжения не было.
— Нас вообще никто не любит… — серьезно-зло бросил Грачев. Дискриминация!
— Ладно… репрессированных из себя строить…
— А что? Гитлер бил, свои — тоже…
— Убьешь вас… — беззлобно покачал головой майор. — Давай сбривай, активист… — показал на усы.
И поспешил дальше, а Грачев остался — маленький, тщедушный, сгорбатившийся от холода, никак не похожий на грозного убийцу, каким он проходил по решению суда. Просунув руки в рукава телогрейки, елозил ими там, словно одолевал его зуд несусветный.
Просто на свободу хотелось вольному человеку, до чесотки хотелось…
ЗОНА. ГРАЧЕВ
Все зудилось по воле… Двенадцать лет мне дали — это не шутка… еще три осталось. Говорят, что они-то самые тяжкие…
А получилось все в горячке, как раз свежевал барана, ну и выскочил со двора с ножом окровавленным… да и омыл его невинной человеческой кровушкой, как потом оказалось. Всадил нож в спину молоденькому цыганенку, которого приревновал к своей Земфире. Неожиданно мои, из табора, не стали делать самосуд, а отдали меня в руки закона. А сколь я их просил — сами накажите…
Ну, и пошел гулять по тюрьмам убийца Грачев, а цыганка моя молодая — по рукам, только юбки цветастые шуршат…
