Кваз не успел среагировать, когда Сынка щукой кинулся на Ястреба и хлестко ударил его по лыбящейся роже. Тот мгновенно выхватил заточку, и если бы Кваз не перехватил нож… Хана!
Лебедушкин близко увидел две склещенных руки Бати и Ястреба. Кваз мощно выворачивал его кисть с зажатой острой приблудой… И тут Володьку внезапно озарило. Он отгадал шифр на запястье Бати! Соединились "БР" с наколкой такими же буквами на руке Ястреба "AT". Слово стало единым, особой воровской засечкой-клятвой — БРАТ. Два побратима сцепились… И их навсегда разрезал нож… Он громко звякнул о пол в пронзительной тишине барака.
Квазимода смотрел в глаза своего былого кореша, и содрогнулась душа от лютой ненависти, горящей в них. Он жест-ко и громко сказал:
— Еще раз лапнешь перо — сам придушу!
Ястреб хищно скалился и морщился от железной хватки Квазимоды. Но не сдавался, дергался, хрипел, брызжа слюной. Нельзя было ему при всех показать свою слабость.
— Отпустии, б-братан, — наконец взвыл от боли.
— Не братан я тебе… сам ты козел на бойне! Поведешь за собой толпу на бунт, а сам шмыгнешь в щель тараканом… а их из пулеметов порежут… как прошлый раз ты сотворил, гад… Еще раз дернешься, на сходняке решим, что с тобой делать. — Квазимода резко швырнул на пол обмякшего тряпичной куклой Ястреба и добавил: — Зону держу я! Не суйся, доходяга! — Он поднял с пола острую заточку и срезал ею две буквы на своей руке. — Окровавленный лоскут кожи бросил в лицо сидящего на полу Ястреба. — Все! Не брат я тебе!
Потом забинтовал руку, и сели чай пить, кружком.
Ворон искоса следил за чаевничающими, аккуратно постукивая металлической ножкой о железную спинку кровати. Будто подчеркивал — время, время идет…
Молчал, передавая кружку Квазимоде, чаевник. Делал это мягче, уважительней, при одобрении соседей. Это значит — простили его корешки в принятом решении стать бригадиром.
И Володька этому улыбнулся, понял. И что теперь его разборки с Ястребом, коль снова все за Батю… А этот блатырь смылся из барака.
— Пей, Максимыч, — уважительно обратился к Квазимоде Крохалев, и все поняли, что отныне вор Квазимода будет для всех них не Квазом, но Максимычем. — Свой теперь бугор…
— А я чужим был? — обиженно вскинулся сидящий тут же Дикушин.
— Ну… — важно протянул шут. — Ты все ж не вор… А Кваз — наш пахан. Он даже потянул руку к плечу смотревшего в пол Максимыча.
Но тот поднял голову и так глянул на Ленина, что тот мгновенно убрал руку, будто и не собирался панибратски хлопать по плечу. Сдавленно хихикнул.
И всем стало неудобно и как-то не по себе. И так-то нельзя было никому по-дружески похлопывать Квазимоду, а теперь и не знаешь вообще, как же к нему подходить…
А новый бригадир обвел всех сидящих тяжелым взглядом. Вздохнул, бросил тихо:
— Хва кемарить, пошли строиться…
Поглядел на ворона, взгляд потеплел на какие-то мгновения, протянул руку, и тот сразу же, вспорхнув, присел ему на плечо.
— Сиди дома, без толку не мотайся, — тихо сказал ему хозяин и заглянул в мудрый вороний глаз.
НЕБО. ВОРОН
Сказываю я тебе, Иван Воронцов, будь осторожен… Впрочем, судьбу не исправишь. Будь осторожен, Иван…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
И встали, и поплелись на тяжкую повинность работой… И шел отряд на завод, и жгла красная планка левую руку вору Ивану Квазимоде, словно раскаленный обруч.
Старался не глядеть он на нее, не вспоминать, но мозг сверлила незатейливая мысль: расскажи кому-нибудь на воле, там, где он бывал, где знают его авторитет: стал Кваз бригадиром, ссучился до активиста — не поверят ведь…
Не поверит, никто не поверит, напраслину, скажут, гонишь на вора Кваза. А когда узнают воры вольные: правда, сука стал Кваз, разбираться долго не будут — что да почему… Суке сучья и смерть.
Вот ведь как может быть. И вполне реально.
У разводной будки кивнул ему нарядчик:
— Давай, Иван! Лиха беда начало…
Повернул отряд на трассу. А вот прошли они дуб, оголенные ветки которого теперь казались Бате сиротливыми, взывающими к небу тонкими, иссушенными жизнью женскими, да, именно почему-то женскими руками.
А когда прошли могучее дерево, вновь оглянулся на него Воронцов, и теперь уже углядел он в уходящем в туман силуэте великана, что жаловался на судьбу и одиночество, поднявши к небу ручищи-ветви. Вспомнилось, что здесь именно попрощался осенью он со своим Васькой и отсюда уходил, чуть не плача, в ПКТ…
Шел, и глодало сомнение: а что, если вот сейчас, сию минуту, содрать эту долбаную повязку с руки и стать свободным и ни от кого не зависящим?
НЕБО. ВОРОН
Что значит, уважаемый ты мой хозяин, ни от кого не зависящим? Это как? Пока еще не научились люди в своем огромном общежитии обходиться без подчиненности себе подобным, более того, у меня всегда закрадывается подозрение, что ищут они всегда эту самую зависимость, стенают о ней, когда их по какой-то причине ее лишают…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Вошел и сел я в бригадирскую комнату и приказал себе — хватит ныть, дело сделано, надо работать.
