Крохалев счастливый возвращался со свиданки. Пузо — во, в голове с оголодалой непривычки звон стоит, а сквозь него голос матери: "Она ить и на воле дефисит, кобласка-то…"
Ну, откуда взялся! — вынырнул Шакалов, палка в руке — прут невзрачный, на дорожке, что ли, подобрал.
Как устерег, гнида! Всю свиданку, поди, за углом торчал…
— Пошли, — коротко сказал Шакалов и, уверенный в исполнении, побрел вперевалку.
Кроха за ним.
Точно: в сортир ведет.
— Да вы что, товарищ… эта… гражданин прапорщик… э… старший…
— Погуторь у меня. В туалет шыгом марш.
— Не хочу я, с утра маковой росинки…
— Ну, тогды, — вздохнул Шакалов, — вот. — И изъял из неведомых Крохи глубин… трехлитровую банку с теплой мутной водой. — Поблюй, заключенный номер раз, легше станет.
— Ну уж нет! — возмутился Кроха: не дай бог, отравишься… — Я уж лучше, как положено, через зад.
— Дело твое. Да не туды, умора! В уголок, в уголок погадь. Да натужься получше, а не то будешь эту воду пить до четверга.
— Понял!
Обидно-то как! Но силился Кроха, выдавал съеденное за несколько часов. И все-то псу под хвост! Ну откуда, люди добрые, на Зоне силы возьмутся, когда каждый Шакал норовит все, что ты с таким трудом надыбал, прикарманить, да еще и усвоиться колбаске не дает.
Уж как так получилось, но выдал Кроха даже то, что жевал в последнюю очередь — не больше пятнадцати минут назад. Узнал свое добро по маслинке, которую из жадности не жуя проглотил — вон она, чернеет в куче.
— Тэк-с, — присел Шакалов над кучей, морщась от отвращения. Но полез в кучу с прутиком своим — аккуратненько, археолог вонючий. — Вот оно!
Так и есть. Денежки, завернутые любовно в целлофан. Двадцатипяточка, четвертачок и зелененький полтинник.
Хорошо, что два червонца заныкал — ни одна собака не найдет, — пронеслось в голове у Крохи. Червончики, с Лениным, привязал Кроха к самому интимному месту, а потом обвязал его, пришпандорив к яичкам — надежно. Да усмотрел, видать, Шакал, пока он, большое дело делая, слишком выставил свою премудрость, на гнусного начальника про себя матерясь.
— А теперь попысай, будь ласка. Уморился ведь с лимонаду-то, сцать хочется. Не стесняйсь.
Кроха полез в штаны, соображая, как бы так его вытащить, чтоб червонцы сохранить… И уронил, конечно, обоих Лениных в говно.
— Вот теперь правда все, — Шакалов с удовольствием поковырялся в дерьме на этот раз прямо пальцами. Достал двух Лениных, обдул формально… Подумал и обтер о робу третьего.
— Гуляй. Но прежде, Крохалев, кучу эту убери. Приду, проверю.
Утекли денежки!.. Прощай чаек, прощай косячок, прощай лишняя папиросочка…
Скорбно зарыдал Кроха — пустой, как вчера, униженный… опять голодный! И до ужина рак на горе свистеть не собирался…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Я выдохнул полной грудью, сделал шаг к столу и понял… вон оно… то состояние… когда все оборвалось… и теперь уж никакая сила… никакой кран не сможет меня оторвать от ударов по морде этого человека. Я буду бить его ровно столько, чтобы убедиться, что он не живой…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
И только неожиданно вбежавший прапорщик Хрякин спас жизнь капитана.
Прапор загремел сапогами, хлопнул дверью, некстати заржал отчего-то, и все это сбило Батю со страшного намерения, будто пробудило, встряхнуло Воронцова, уже шедшего на прямых ногах к не подозревавшему, как смерть его близко, капитану…
— Погуляй, не мешай нам! — схватил Хрякин Воронцова за рукав, подтолкнул к выходу.
Воронцов бездумно глянул на него, машинально вышел и был рад, что его остановили, ошалело теперь смотрел по сторонам, понимая, что минуту назад могло случиться убийство, и оно, к счастью, не случилось…
— Поехали… — кивнул прапорщику капитан.
И тут они начали выворачивать наизнанку всю бригадирскую комнату, заглядывая в каждый угол, отдирая линолеум, переворачивая и перетряхивая стулья, заглядывая за отошедшие плинтуса и выкрутив даже патрон из лампочки.
Потрошили аптечку с лекарствами, вскрыли все упаковки таблеток, изучив их со знанием дела, посчитали и составили опись.
Крикнули Воронцова и, когда он вошел, озадаченный и растерянный от бардака, что наделали у него лихие сыщики, с него сняли (чуть ли не сами) сапоги. Ничего не находилось, и азарт проходил впустую.
Он стоял, босой, униженный, похожий своей гладко выбритой головой на буддийского священника, печальный и недвижимый.
Захватив в качестве единственного доказательства неблагонадежности бригадира чуть потемневшую от накипи чая пустую пол-литровую банку, горе-сыщики, матерясь, покинули его комнату, оставив запах сигарет, перегара и злости…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Ага, вот так, значит, ссучиться так ссучиться мне судьба предлагает — до конца. Сдавать людей направо и налево. Вон она, оказывается, доля какая бригадирская…
Ну уж нет.
Уж мне-то есть что рассказать, как Зона живет, для меня нет в ней тайн, но для тебя, боров, пусть останутся они тайнами…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
