— Да он еще с тюрьмы такой. Я ж никому не говорю, в тайне держал. Его за мать свою там опустили, ну, не разобрались… А когда доперли, что за мачеху он сел, не за мать, позд-но уже было, распечатали фраерка…
— И все? Говорите, а то бить буду, обоих! — крикнул на зэков Воронцов, стиснув для пущей острастки кулаки.
— Он еще в вагоне приставил нож к горлу… — начал неуверенно колоться додик. — Говорил, давай… или прирежу… Батя у меня умер, а мачеха со своей дочерью дом заграбастали, напоила меня и в постель к себе. А потом порвала на себе белье и в милицию… Вот и посадили за изнасилование. Еще я обещал ему в СПП не вступать…
Воронцов оглядел жалкого, растоптанного, как эта герань, парнишку.
— Иди, — бросил ему. — Не бойся, никому не скажу. Но больше не попадайся, пропишут в сучий барак, и пойдешь по кругу. Завтра встанешь на бетон. И не хныкай.
Когда парень скрылся в дыре, Воронцов тяжело уставился на своего бывшего дружка.
— Ну что, Кеша? Сидор придется тебе в зебрятник обратно собирать… Видать, среди людей ты жить не можешь.
— А это ты теперь решаешь? — зло сморщился Ястребов.
— Именно мне решать… — спокойно отреагировал Квазимода. — Я же понял тебя, хочешь сам взять Зону. Не выйдет, не отдам тебе ее на растерзание. Ты уже был паханом другой зоны и погубил людей по своей сволочной натуре. Бунт поднял.
ЗОНА. ЯСТРЕБОВ
И смотрю я на него, и вижу вдруг — точно сейчас меня заложит, это уже не тот Квазимода, с которым в "крытке" пыхтели в Златоусте и на которого верняк положиться можно было. Но уже тогда он начал ссучиваться, кровь чужую не играл в стиры… скурвился…
— Что, кранты мне, значит? Не-е-ет… Ванька, не губи! — стал на жалость давить. — Засудят ведь! Опять говеть в полосатом кичмане!
Не реагирует, скалится даже.
— Что, ты людей будешь портить, мразь, а я тебя покрывать? Нет!
— Вань, но не родился же я таким! Жизнь-сука таким скурвила, которая и тебя запарила. Мы же рядком шли по ней, вместе топтали зоны! — кричу я тут. Моих расстреляли, твоих не жаловали! Где правда?! Мы же родня с тобой, меня десятилетним пацаном на малолетку угнали… Один я на свете, а ты меня еще засадить хочешь…
Слушает.
— Не сопливься, я не меньше твоего пережил, а скотом не стал.
— А я стал, Вань! Стал! Ну укоцай меня тогда, скота! — Смотрит, решает что-то… Дожимаю слезой: — Не вернусь я туда, в "крытку". И один на тот свет не пойду — прихвачу кого-нибудь с собой… кто рядом будет… Это без дураков, Вань… — Ну, тут и зарыдал я, для понта.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Истерика у зэка началась. О-о-о! Это надо видеть настоящую блатную истерику! Припадочные эпилептики и буйнопомешанные в дурдомах по сравнению с этим театром просто ангелы… Идет такая бешеная игра на жалость, на испуг, что у непосвященного человека волосы дыбом встают…
…Крупные слезы покатились по впалым его щекам, закапали на пол.
— Не был, не был я животным! — И по голове лысой стал себя бить. — Ведь один-н-над-цать лет зее-ее-брой ходил… — выталкивал сквозь рыдания из горла. — Пожалей, Ванька-а-а! А не пожалеешь, и себя, и тебя решу, знай…
Смотрит Квазимода, не знает, верить — нет слезам этим.
— Вон скотина Дергач малолетнюю девочку изнасиловал, убил и может на солнце смотреть, радоваться, а мне — помирать? Я же в Зоне сломался, Ваня, заделался вором и убийцей! На воле я ж не убивал! У-у-у-у! — И стал колошматить себя по груди, лицу, биться о стену башкой.
— Ну, хватит! — не выдержал Квазимода и отвесил пару легких пощечин кричавшему.
Тот вмиг каким-то странно проясненным взглядом глянул на бывшего братана: пронесло, что ли?
— Заткнись, народ соберешь, — тихо сказал Батя, обмякший уже.
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Угроз этого гада я не страшился, просто стало жаль его, паскуду. Да, зло посмеялась над ним судьба, здесь нет вопросов… Но что же делать теперь, все прощать ему? Уж нет.
— Тебе бы, гад, пику к горлу приставить и посмотреть, как ты в штаны наложишь… Все. Закончили. Если еще к мальцу подъедешь — убью, как последнюю тварь. Своими руками задушу, хоть неохота за тебя снова сидеть… Он же на свет мужиком родился, скот, ему же отцом становиться еще… А… — махнул я безнадежно рукой на Кешу — не поймет он.
Сопли размазывает, плачет, подлюга.
— Иди морду вымой! — говорю. — А что скажешь про скулу свою? — остановил я его окриком.
— Придумаю, — мямлит. — Синяков-то нет. Умеючи вправил.
И ушел, и снова гадостно стало на душе, ничем не вытравишь мерзость эту. Ну когда ж это кончится?!
ЗОНА. ДРОЗДОВ
Снова вызвал меня Мамочка, об этом бедняге поговорить — о Журавлеве, что парится здесь почем зря, за кого-то…
Ну, я начал разговор с ним без дурочек своих обычных, серьезно. Имеем ли мы, так и говорю — мы вроде как бы заодно с ним, с офицером, — имеем мы право помочь человеку против его воли?
Такой вот непростой вопрос задал я начальнику отряда. Ну, ему-то такие нравятся. Он бы всем помог помимо их воли, как я заметил, — характер у него такой. Ну а тут похмыкал, для приличия, и отвечает: имеем.
