ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Когда на обед пришел Иван, бригады уже есть заканчивали. Мелькнула мысль, что ничего не достанется, но было как-то все равно…
Вошел в отдельную каморку для бугров, чистенько, даже вилки и салфетки есть.
Раздатчик Чирков навалил ему полную миску картохи и мяса.
— Откуда это? — отшатнулся недоуменно Воронцов.
— Я всем буграм так кладу, — пояснил тот, улыбаясь подленько. — Заходи отдельно, Вань, всегда подкормлю. Вот Кукшин, бригадир, по три раза на дню обедает.
Иван остолбенел.
— Поди поближе, поди, — мягко попросил он раздатчика.
Тот доверчиво приблизил голову, и тогда Квазимода схватил его за шею и ткнул лицом в миску:
— Ешь, сволочь! Жри, скотина!
И еще несколько раз тыкал его в месиво, пока тот не взвыл.
— Кукшина корми, а в бачок моей бригады еще раз нос сунешь, всю рожу в рогожу перемелю! — крикнул на всю столовую, отбросив миску.
Шел теперь по полигону, руки тряслись, матерился. На весь белый свет, на паскудство людское, на себя.
— Все, все, все… — повторял.
И легче стало.
ЗЕМЛЯ. ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Лебедушкин собрался в больничку навестить Поморника, и вдруг Батя робко навялился:
— Можно, я с тобой промнусь… у меня пяток конфет заначено, пачка чая… с пустыми руками неловко идти… проведаем старика.
— А че, пошли… Я ему тоже несу гостинцев. Дед уж в отдельной палате, плохой… А че это ты, — не сдержал любопытства Володька, когда они уже вышли из барака, — к старому намылился?
— Плохо мне, Сынка, боюсь опять сорваться… никак злость в себе не укрощу… а он все-таки какой-никакой поп… может, что подскажет… Нельзя мне срываться, ни в коем разе, а дурь прет.
— Во даешь, Батя! Бога нет, с ракет бы увидали…
— Не вякай, молод ишо учить! — сердито оборвал Батя. — Никто не знает… Тогда что же выходит, наши все деды, бабки были круглыми дураками? Они верили и жили справно. Ты вот что, поговорим… то да се и оставь нас вдвоем. При тебе я не смогу…
— Ладно. Не задержусь долго…
Поморник уже не вставал, смирно лежал под казенным одеялом, и радостно зажглись его ввалившиеся глаза при виде гостей. Вялой рукой указал на табурет и виновато промолвил:
— Стулец один у меня…
— Ниче-ниче, садись, Батя, я постою… — зачастил Володька, — да мне и бечь надо в барак, дела там… Ну как, дед, скоро отпустят, как здоровьичко? Может, лекарств каких с воли достать, деньги есть… мы это мигом сорганизуем.
— Отпустят… скоро… — туманно и грустно отозвался Поморник. — На лекарства не траться, лучше как выйдешь на волю, закажи в любом монастыре помин-сорокоуст… хотя бы на год. Это недорого.
— Сделаю, но ты того… не придуряйся… не спеши туда. И прости меня, дурака, век теперь маяться буду…
— Это к добру… кайся, милок. Глядишь, в другой раз подумаешь прежде…
— Все, я п-пойду… дела там. — Володька вышел и остановился за дверью, страсть как разбирало любопытство, что же скажет Батя, с чем он пришел…
И стыдно было подслушивать, а не мог сдвинуться с места…
НЕБО. ВОРОН
Тайна эта священна, Володя Лебедушкин, ты берешь на себя большой грех любопытства… Но грех сей полезен тебе, и благодаря услышанному ты сохранишь жизнь и многое поймешь. Не уходи до конца и никому об этом не рассказывай… И выполни наказ старика…
ЗЕМЛЯ. НЕБО. КВАЗИМОДА
Воронцов долго сидел молча, собираясь с силами, а Поморник согревал его почти детским, ясным взглядом и тоже молчал. Наконец гость прокашлялся и робко, хрипло спросил:
— Как жить дальше, не пойму… ты все же человек в годах, попом работал… помоги разобраться мне в себе самом… устал я от Зоны… как от долгой и постылой зимы… все опротивело тут, хоть в петлю лезь… держусь изо всех сил и чуть два раза опять на срок не сорвался… Заблудился я в себе, как в темном лесу… И просвета не видать…
— Зла ты нахватался, Иван, как бездомная собака репьев… весь колючий и тоже бездомный… А сила твоя и злоба — все пустое, к тебе же оно отлетает от других еще большей силой и злобой бьет… и бьет!
— Хэ! На добрых воду возят, как тут без силы и жестокости, подомнут, раздавят… волчья стая… Эта зона еще ништяк, а в других? А в полосатом режиме? Не могу я жить на коленях и никогда ни перед кем на них не стану!
