Старый зэк сказал как-то Медведеву мудрую фразу — "Нет ничего справедливей суда преступников". Так оно в прошлом и было. Да и какой сегодня суд на гражданке? — бей человека, жри его, дави машиной, собакой рви — не страшно! выкупят, выпустят под залог, купят справку-дурашку… Продажный суд! Лжа ест страну! А судьи кто?
Судили недавно где-то на Дальнем Востоке насильника настоящего, и там женщина-учительница, мать убитой девочки, не дожидаясь решения суда, выстрелила в маньяка за решеткой. Пуля срикошетила, ее под стражу, а насильника, как печально и ожидалось всеми, выпустили: невменяем.
Вот и думай, чей суд пред Богом чище — гражданский или здешний, зоновский?
Нет у майора на это ответа. И у капитана Николая Волкова этого ответа нет, и у их коллег по службе — нет.
Этому Дергачу оставалось еще тринадцать лет париться, много. И понял твердо майор, зачем он сорвался в побег… Не мог он терпеть тринадцать лет, как затекшую в щели пола кровь Машеньки топчут ее же палачи… И взять Дергача будет просто у этой дачи, стоит только позвонить туда…
Но забудет позвонить Василий Иванович, дел много, а они все там такие умные…
Старый зэк прав… о суде преступников…
ВОЛЯ. МЕДВЕДЕВ
— Капитан, ты его будто бы оскорблял за что-то, Дергача? И не раз? вгляделся я в капитана.
— Кого? — недовольно сопит тот.
— Дергача.
Волков нервно повел плечами:
— Ну оскорблял. Чтобы разбудить в нем хоть что-то. Он же как окунь замороженный, глазами своими сонными — луп-луп, кажется, толкни — свалится и захрапит в той же позе. Звал на чай, — добавил, усмехнувшись, после паузы. Склонял… к совместной работе.
— И что?
— А то вы не знаете? Да ничего. Окунь.
— Ну вот. Моя вина, значит, тут тоже…
— Да какая вина?! Его же убить мало! И еще виниться перед ним? — хлопнул по столу ладонью капитан. — Ваша, наша — ерунда все это! Выродок, он и есть выродок! Допустили раз слабинку, когда от расстрела отмазали, вытащили, теперь вот жрем свою доброту. Кровью будем еще харкать… зря вот не те судьи добрые.
— Закон, капитан… — говорю.
— Закон… — зло он меня передразнил. — Извини… А если бы он твою любимую внучку распял и убил?
— Ты что мелешь?! Он не может этого сделать! Дергач — человек порядочный! — Я даже вскочил от возмущения.
— Вот ты и проболтался, майор, с недосыпу, — зловеще ухмыльнулся Волков, может, ты знал о побеге… и табельный пистолетик свой ему дал? Во имя справедливости? Прятал его в больничке, ты что, поверил его бредням о невиновности? Он мне тоже трепался… Все они брешут, люто врут, а ты уши развесил… Вот грохнет он тех…
— А знаешь, была бы моя воля, и дал бы свое табельное оружие… Дал бы! Чтобы суды напрасно не калечили людские судьбы, — вдруг смело заговорил Медведев. — Я не поверил ему, я все проверил. Дергача подставили. Эта сука живет с убийцей и судит людей… По какому праву? Милиция с ног сбивается, под пули идут, гибнут молодые ребята, а дело до суда доходит, и все съехало на тормозах… за взятку, по звонку из райкома, за импортный гарнитур! — Тут Медведев вдруг заметил, как Волкова передернуло. — Ну, разве я не прав, Николай?
— Правы… как всегда… Только педормотов больше не защищай, пусть их Зона судит. Каково матери той девочки, ровесницы твоей внучки? Нельзя таких сажать… их линчевать надо при народе. И с первого раза кастрировать. В гуманной Америке, между прочим, каждый год насильникам производят от полутора до пяти тысяч принудительных кастраций, все законно… по суду и справедливости.
— Ничего ты не понял, Волков… Я тебе про Фому, а ты про Ерему… Невиновен Дергач. За побег свое получит, а вот душой я с ним, хоть и не жестокий человек… Когда-то же должен быть порядок там… в судах, у прокуроров, у власти нашей?! И не стращай меня за Дергача, я тебя не боюсь… у тебя у самого рыло в пуху и… крови.
— Что?!
— Думается мне, что Филина ты хотел травануть, своего барыгу… да погиб хороший человек. Так что не шантажируй меня, а засунь язык свой в… сам знаешь куда… пока я добрый и руки до тебя не доходят.
Волков резко вскочил, вышел, зло хлопнув дверью.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
