На Крохалева в этот день никто не глядел. Воцарилось вокруг него всеобщее молчание, этакий колпак презрения, что не пропускал ничего, кроме злых взглядов. И хотя возник этот колпак стихийно, Крохалеву было жутко от такого бойкота. Впервые его никто не пригласил к чаю. Каждый понимал, что из-за подобного разгильдяя любой из них может покалечиться или погибнуть, представляя, как сваи летят им на головы…
Первым не выдержал тягостного молчания Бакланов:
— Скотина. Пойду прибью его.
Никто ему не возразил, не удержал. Бакланову жгуче захотелось вогнать сейчас в жидкий бетон вместо вибратора самого козла Крохалева, чтобы забыли навсегда об этом гнилом человеке. Воронцов понял его намерения, положил тяжелую руку на плечо, все сказал глазами — не надо. Бакланов сник под взглядом Бати, перечить ему он не смел.
ЗОНА. КРОХАЛЕВ ПО КЛИЧКЕ КРОХА
Сидел я на краю пропарочной камеры и думал — эх, люди, люди! Ну хорошо, сигану я сейчас в пропарочную — сгорит там мое тело… Кому от этого легче станет — вам, или Мамочке, или другу Пашке? Понимаю, виноват, как никогда еще не был. Впервые почуял себя полным дерьмом, без оправдательных причин. Человек погиб, а как же еще? Мамочка правильно сказал — ты, мол, перед собой ответишь в первую очередь. Отвечу, это без вариантов. Будет мне сниться Пашка и клясть меня. А я ничем не оправдаюсь, потому что виноват. И что люди отвернулись от меня — наказание для меня страшное: может, страшнее, чем изолятор. Что там изолятор? Вот это презрение невыносимо…
Тут Батя подошел. Думаю: не молчи, Кваз, пни в морду сапогом, бей до смерти, все снесу, только не молчи. А он вдруг говорит: "Иди, там тебе чай оставили…"
Пересилил я себя, пошел в каморку. Никто бы не воспротивился, зайди я туда вместе со всеми. Но как вынести их угрюмое молчание? Или приняли бы это за подхалимаж — подлизывается, прощения просит. Или за наглость: кровь на руках безвинная, а с нами садится? Не знаю…
Ну, куда же мне деваться?!
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
На следующий день на заседании совета коллектива Крохалев получил наказание и впервые с ним согласился, без всяких оговорок.
— Виноват, — говорит, — только прошу учесть — не специально я это сделал. Наказывайте, заслужил.
Ну а как наказать за смерть человека по халатности? Только обычным изолятором. Много это или мало? Не знаю. Если понял этот человек, что совершил, и будет теперь смотреть на жизнь и работу по-иному, тут и наказания никакого не надо. А цена всего — человеческая жизнь?
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
…Крохалев досиживал последние, десятые сутки в изоляторе. Ждал свидания с матерью. Это обязательный жареный петух или утка, а главное — деньги. Тогда он снова король, и самоощущение своей важности, утерянное после ЧП, снова вернется к нему. Ведь он не Сидор, не мужичонка какой-то, а гордый вор.
Жизнь в Зоне не страшней, чем на воле, — просто другая. Иной от нее на запретку под автоматы прет, а по нему — лишь бы уважение было, жить можно и тут. Утешал он свою совесть, только было все одно на душе муторно. Часами мог отрешенно заниматься бессмысленным каким-нибудь делом, уводящим от паскудных дум.
Единственный таракан камеры, выходящий вечером к крошкам, насыпанным для него, вылез сегодня на час раньше — было еще светло.
— Обожрался ты тут, сучок… — зло сказал зэк шевелящему усами толстому насекомому и неожиданно даже для себя ловко стрельнул его щелчком, да так, что таракан пулей улетел и ударился в глазок, куда подсматривал прапорщик Сурков, который с испугу отскочил в сторону.
ПАУЗА. ТАРАКАН (блатной)
— Вора!!! Пахана так щелкать! Век свободки не видать, если я твою птюху не стырю. Я уже шесть лет в этой гадиловке оттрубил на хозяина. А ты, фурсик, меня так шандарахнул?! О! Чей-то глаз за стеклом… и таракан в нем бегает… А-а-а! Это дубак Сурков, тараканы в голове у них, вертухаев поганых… Надо из глазка линять в свою щель… Чуть не укокали…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
— Ты о чем? — вскинулся сосед по камере, вечно спящий Соловьев — здоровый бугай, впервые пришедший в Зону, но будто вечно здесь сидевший — бывают и такие.
— О жизни, о чем… — мрачно сплюнул на пол Кроха. — То взлет, то, падла, падение… Вот как все устроено.
— Таков закон ее… — зевнул Соловьев, здесь Соловей.
— Чей… закон? — скривился Крохалев.
— Жизни, чей. Не ты ж законы определяешь.
— А кто? — спросил сам себя мрачный арестант.
— Не знаю… — охотно протянул Соловьев, он любил поговорить на такие темы, верующий, что ли, был. — Жизнь — копейка, судьба — индейка.
— Точно, копейка, — согласился Кроха, открыл рот и замер так, словно его осенило умной мыслью. — Ничего, — сказал после паузы. — Срок перезимуем, а выйдем и с судьбой сквитаемся.
Соловьев пожал плечами, сомневаясь.
— Не дураки теперь, — убеждал себя Кроха. — Кроликов буду разводить. И пчел. Доходное дело. А еще — дураком надо заделаться, шизоидом. Пенсия у них есть, никто не трогает, что хочешь, то и вороти.
— Дураком… — покачал головой Соловьев. — Смеяться будут…
Кроха смерил его презрительным взглядом.
— Вот как раз дурак тот, кто не шизофреник и здесь парится. Вот я такой шизоид и есть.
