И потому я не подлетал, давая ему насладиться этим состоянием, может быть, почувствовать себя — хотя бы на недол-гий миг — прежним, каким он был до первого суда. А я знал, каким он был, я все прочел в свое время в его глазах.
И был мой Квазимода… ох, кем он был!.. Я читал книгу его жизни, и она начиналась светло и привольно: там были красивые девушки и удача, там роились верные друзья, был любимый город — все это было. Обобранный своими же людскими законами, мой друг и хозяин превратился в Зоне в злобного, усталого угрюмца. Что может сделать для него мудрая птица, не умеющая остеречь бредущих во тьме? Я был с ними рядом, и это был уже подвиг; многие мои соплеменники копили Великие Знания о жизни, беспечно плодясь в чистых и свежих лесах, устраивая свои гнезда счастья и презрительно относясь к тем, кто внизу.
Я же посланник Добра в эту страшную Зону, чтобы отмякли черствые сердца и зажглась ясным лучом в их душах спасительная надежда… Я уже сделал многое, меня полюбили зэки, и я вижу, как в них перегорает зло, как они тянутся ко мне, и теплеют их лица, и туманятся влагой взоры, и прорастают крылья Совести, а это путь к спасению души… Тело бренно, а она бессмертна… За души людские на Небе идет вечная битва меж Тьмой и Светом… Я воин Света… Я вещий…
Мой удел — быть с людьми, спускаться к ним и спасать их от духов Тьмы, собирать по крупицам Знания о самой печальной их жизни. Я — санитар людских душ, самый грустный дворник Земли…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Напугав своим окровавленным видом дневального, я бухнулся на койку в бараке и вдруг ощутил на себе замызганную, царапающую тело засохшей кровью одежду и пропитанные соляркой и бетонным раствором мокрые сапоги. Надо было смыть с себя пыль, грязь, ужас и кровь, только вот силы иссякли. Руки противно дрожали, тело бил нервный озноб.
Гулко громыхая шагами в пустом бараке, подошел завхоз.
— Воронцов!
Я приподнялся, но помимо своей воли рухнул на кровать. Он понимающе оглядел мои в засохшей крови руки и тяжело выдохнул:
— Пашка еще… живой?
Я неопределенно пожал плечами, отвернулся, показывая, что не хочу с ним об этом говорить. Завхоз постоял и утопал прочь.
Словно дождавшись его ухода, сразу появился в окне мой ворон.
Ка-а-арр! — подавал он знак: я здесь, прилетел.
— Кар, — ответил я ему. — Слышу.
Не хотелось даже шевелиться, но я выдавил для него подобие улыбки. Это единственное существо, которое мне сейчас было нужно.
Ворон неуклюже пролез в форточку, сел ко мне на грудь. Протезик его смешно торчал, не давая ему умоститься поудобнее.
— Пойдем отсюда, — сказал я ему, и мы пошли.
Летал он еще плохо, и когда за бараком я опустил его на асфальт, ворон торопливо, пугливо озираясь по сторонам, засеменил за мной.
Смешная птица. С самомнением, со своим законом чести и трогательной дружбы. Что он, интересно, думает о нас, обо мне?
За спортплощадкой я рухнул в тень одинокой березы. Странно, но я уже простился с Пашкой. Теперь надо завтра узнать, когда… это…
Лежал я в траве, она нежно обвила шею и голову, ласкала меня, и душа потихоньку успокаивалась, будто смиряясь. Ворон затих, пристально глядел на меня, и почудилось, что он что-то напряженно силится выговорить, что-то открыть мне и помочь разобраться в себе самом. Я словно читал его волю…
И в этот миг понял я, Квазимода, что все беды, смертной стаей вьющиеся вокруг, происходят из-за моей озлобленности. Ворон, может быть, уже и не взлетит никогда. Кто виноват? Я!.. Гусек умирает… Сынка Лебедушкин с отдавленной ногою, и разве нет в том и моей вины? Есть, безусловно. А я сам косой и страшный, зачем я такой людям нужен, зэк, старый козел…
Почему люди от общения со мной страдают и бегут как от прокаженного? Уж лучше бы меня сегодня придавило, только уж сразу, одним махом, красиво и не больно, как в кино… чтоб ничего не успел вякнуть. Хлоп — и на том свете…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Золотистым туманом, пронизанным каким-то ясным светом, обволокло его…
И вдруг явственно услышал над собой странный голос и удивленно перевел взгляд на ворона. Он сидел на старом пне и почудился снизу высоким древним монахом-чернецом. Распушив на горле перья, что-то клекотно вещал, и лежавший в оцепенении человек постиг слова… Ворон молился за его душу с таким истовым терпением и старанием, с такой верой и надеждой спасти ее, что онемевшего человека объяло внутренним жаром… Он крепко зажмурил глаза, силясь очнуться, но еще мощнее зазвучала молитва старца-монаха, доплыли звоны колоколов, и вдруг Иван увидел себя на последнем своем Суде стоящим перед святыми ликами и самим Богом… Все внимали ему и ждали ответа… Жгучий стыд залил сознание, он стоял перед ними с обнаженной душой… ни соврать, ни отмолчаться… Кто-то громко перечислял его земные грехи… Их было много! Иван понял, что слишком много… Пришел миг искупления… Уж возликовали силы ада, уж крючья смрадные готовы были впиться в него и уволочь в геенну огненную… И тут пред Богом упала ниц женщина в черном платье с воплем покаянной молитвы… И выслушал ее Судия, и помиловал… Она вымолила… И обернулась к нему…
— Мама!
