…Поплыла лодочка бумажная белая по ручейку чистому, и добрая полнорукая женщина смотрела на нее да на дитя свое, что смеялось солнышку и лодочке, и мамочке, и свету белому… смеялось…
НЕБО. ВОРОН
Иван?
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Матерым волком взвыл Квазимода, тоскливо и жутко, ничего уже не боясь. И содрогнулась Зона, боль охватила спящие сердца…
Долгий звериный вопль его успокоил, и человек обессиленно сполз на бетонный пол. И подумал: может, в этом и есть последнее испытание — превозмочь страх потери смысла жизни? А потом дальше быть — это и есть очищение души? Нет… Но как? Когда же свалится с плеч поганая глыба судьбы… Когда будет хоть глоток свободы?
За ночным окном взрыдывала стерегущая Зону квакушка, а он обнимал холодные нары. Так и просидел всю ночь, пустой и легкий, кажется, понявший и смирившийся, и когда забылся, прислонив горящую голову к нарам, снов не снилось — душа стала странно покойна…
А утром, когда горячее солнце отбросило на стену огромный крест оконной решетки и он заискрился весь, ожил… Иван твердо стал перед ним и впервые неумело перекрестился… И промолвил Небу:
— Боже… спасибо за тяжкие испытания, за жизнь, Тобою дарованную… спаси и помилуй душу солдата, замочившего Ваську, прости грехи мои тяжкие, жестокость и зло, что чинил людям… Господи-и… Я верю Тебе… Я вынесу все страдания и муки… Помилуй меня, дурака…
И этим начал искупать свои грехи, оплакав жизнь свою непутевую и открыв душу.
Сквозь чистые слезы он вдруг увидел, как крест на стене стал золотым, осиял тесную камеру и словно огнем чистым ласково омыл его больное сердце…
ЗЕМЛЯ
Небо, и долго еще наше дитя будет мучиться? Мне жалко его. Возьми его у меня!
НЕБО
Рано! Душа его стала очищаться, остальное воздастся!
Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе.
ЗЕМЛЯ
Небо, откройся мне, какой день сегодня грядет?
НЕБО
Все рождается в крови и муках, ты это знаешь… Спи спокойно. Снег и метель укроют твои раны до весны…
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
Итак, личное дело Ивана Воронцова. Вес около восьми килограммов. Что в них? Побеги, бунты, восемнадцатилетний Ваня, новые суды, рецидивист Иван Максимович… Санкции, этапирование, приговоры, жалобы, постановления, акты за нарушение режима… Большая жизнь… Фильм такой был, любимый мой… Так вот и у рецидивиста Квазимоды — жизнь большая… на восемьсот страниц, бурная, целая летопись.
Итак, шесть нарушений за последний год, признание рецидивистом… Круг замкнулся, что дальше?
Я своим каллиграфическим почерком, выработанным на бесконечных документах, справках, докладах, выписал все нарушения Воронцова за двадцать шесть лет, проведенных в Зонах и тюрьмах. Получилось сто пятьдесят четыре. Вчерашний случай — сто пятьдесят пятый. Юбилей небольшой, так сказать… Юбилей чего? Разве повернется язык у самого Бати назвать свое существование жизнью?
Люди сходились и расходились, женились, рожали детей, заводили дом, машину или мопед, женили детей, получали квартиру от работы, праздновали юбилеи в кругу друзей, ухаживали за внуками…
А он? Тридцать шесть пьянок, шестьдесят восемь драк, неподчинение, брань, игра в карты, сорок четыре раза — распитие чифиря. Вот и все, что оставил за эти годы зэк Квазимода людям.
Зверь, не человек. И все же… Зверь этот подобрал подранка-птицу, пригрел юнца Лебедушкина без каких-либо прибылей для себя. А как работал он все эти годы — за двоих, за троих… Человек-мираж, появляется он и исчезает в ворохе характеристик — неуловимый, весь на виду, как зэк, и неизвестный, как человек, здесь — потемки…
Хотя вот в ежегодных характеристиках, сухих и протокольных, мелькают странные для этого закоренелого рецидивиста слова — чуток, добр, внимателен к товарищам, смел, решителен…
Поставить их в один ряд — так получается портрет человека будущего, строителя коммунизма…
Вот жизнь чертова, как муторит-крутит она, даже и не поймешь, где настоящая сторона человека, а где — изнанка, все смешалось…
Пожалуйста, в характеристиках — "не умеет лгать", "предан друзьям", "аккуратен", "опрятен", "любит читать", "непримирим к неправде", "наркотики не употребляет"…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
…впору возопить тебе, старый служака, — кто ж предо мной? Как же из этих клочков сложить образ Воронцова — врага режима Зоны, рецидивиста, почти пахана, профессионального вора? Не выходит, что-то мешает…
В чем же противоречие? Везде его хвалят как работника отличного, и везде же ругают за нарушение режима…
Вот ключик. Подспудно рвется на свободу этот человек, и подтачивающая годами обида на судьбу, не сулящую просвета и в будущем, взлелеяла в душе зэка не "осознание своей вины" — бросьте, пустое, нелепое, — нет, упорное противодействие своей рабской жизни.
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
