Наутро топаю я в камере из угла в угол и себе думаю: все, Кваз, вот тебе и срок новый. С вечера думал о Ваське, а теперь о себе вспомнил, и не знаешь уже, кого жалеть больше. Так, и во что ж это выльется? Года в два, не больше. Значит, освобожусь в сорок восемь, почти в пятьдесят. Жизнь прожита. А вдруг майор чем поможет? Нет, надежда на него зыбкая. И что ж тогда делать? Бежать. Хоть захвачу кончик жизни. А если поймают? Не поймают. А если и так, в последний момент прикончу себя, умру на свободе, а снова рабом к ним… не вернусь.
Но — как бежать? Сейчас изолятор, потом — суд, пересыльная тюрьма. Уходить надо только в дороге, с особого не убежишь. Хотя в шестьдесят первом удалось…
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
Этим своим единственным побегом Батя гордился, охотно рассказывал о нем.
Был молод тогда, двадцать пять… сильный, ловкий, верткий, ментам трудно было с ним справляться на воле, если только в тупик не загнать. На просторе же уходил, расшвыривая их. А пули не боялся, знал потому что ее, пулю…
Так вот, побег. Выдумал он вот что: выходили из Зоны машины, груженные большими деревянными ящиками с чугунными чушками…
Весна тогда накатила оглушительная какая-то, буйная. Весна — утро года, уже не хмурился день в тайге, а природа оттаивала стремительно. Исчезали прямо в воздухе последние мокрые снежинки, деревья покрывались какой-то неземной свежей пеленой, и в них то заголосит скворец, первый вестник нарождающейся жизни, то в небе подхватит песню жаворонок. Поют-поют…
Снег прятался от солнца, остался только в тени заборов, капель моросила с крыш, а вечером зависали длиннющие сосульки, чтобы к полудню, молнией сверкнув на солнце, разбиться вдребезги, с серебряным перезвоном. Появились бурые проталины, серый снег с шорохом проваливался, освобождая ростки жизни. Пахло талой землей, прелым листом, проклюнулась первая зелень, теплые ветра ласкали лицо… Низко над Зоной с радостным стоном летели вольные косяки гусей к родимому северу…
В общем, одурел от всего этого Квазимода, потерял рассудок. Ожившая природа словно ручьями растекалась по его телу, будила молодые силы, будоражила лучше крепчайшего чифиря, пьянила сладковато-острым запахом прошлогодней листвы и парной земли. И сколько ни уговаривал его друган Петя Ветютнев не дурить, пошел вразнос Квазимода — бежать, бежать, бежать…
Подъехала к вахте машина с этими чушками, а он уже там, под ними, заложен осторожненько Ветюхой. Залез солдатик в кузов — перед ним груда чушек, оглядел он их, все в порядке… Ну а под чугуном вряд ли кто продержаться может больше десятка секунд — проверено, тяжесть-то какая…
Воронцов продержался семнадцать минут. Вначале высвободил одну руку, затем вторую. Пока было полное ощущение гроба, но можно уже немного дышать. Тело неумолимо расплющивалось. А отказаться от затеи — как? Кого звать на помощь? Надо терпеть. Выдюжить.
Машина неслась по проселочной колдобистой дороге, и каждая ухабина страшной болью отдавалась в придавленном человеческом теле. Чушки били его, избирательно, по самым больным местам. Воронцов плакал.
Но вот неимоверным напряжением он пересилил страшный груз и рванулся вверх, сумев ухватиться руками за край ящика, подтянуться…
ИЗОЛЯТОР. ВОРОНЦОВ
Как же, помню. Неслись мы по голому березовому перелеску, белотелые красавицы надели только сережки. Милые березоньки… Шоферюга прет за семьдесят, машинешку подбрасывает, трясет. Но я уже на свободе. Вылез… На свободе!
И ветерок весенний меня обдает… Ради таких вот минут и живет человек, когда свершаются сокровенные желания, и ничего ему больше от жизни не надо. В горле комок у меня, плачу, сердце выпрыгивает, вот-вот впереди машины покатится.
Дождался поворота, шлагбаума, — ну, и сиганул на полном ходу. Неловко подвернул лодыжку и скатился в кювет, ахнув от боли. Переполз в неглубокий овражек и с наслаждением напился талой воды. Надо же бежать, а я тут на двух руках и одной ноге, как зверь-подранок, скачу вниз по склону. Ногу жжет, она распухает прямо на глазах, как гриб весенний. Снял телогрейку, сапог стащил и наложил холодный компресс.
Перетянул стопу, лежу. Природа вокруг тихая, ничего неохота. Я лежу, как новорожденный…
Поспал под корягой. Прошел теплый дождь с первой грозой, семь погод весны сменились, я и пошел, поплелся вдоль оврага. Сломал ветку, ножом срезал сучья, костыль себе сладил и заковылял к глухому железнодорожному разъезду, где только что товарняк прошел.
Залег в кусты, земля сырая, а ею никак не надышусь… затаился в боярышнике, поджидаю своего поезда. Дождался. Забрался на вагон без крыши, лег там на уголь, а когда поезд разогнался, осторожно приподнял голову… а вольный ветер приятно в лицо хлещет… И даже колеса мне на радость стучат: "сво-бо-да, сво-бо-да…"
