Так я месяца два с пересадками рвался к дому. Вначале сухарями питался, затем подкреплялся первыми весенними грибами — сморчками, строчками, лес меня кормил, и выходил он меня. Потом в одной деревеньке купил кусок окорока хорошего да у бобыля тамошнего одежу гражданскую выпросил. Добрался так до волжских степей, там уже яйца ел из перепелиных и куропаточьих гнезд да водицей запивал.
Никогда я потом так не питался, как человек и должен на воле есть, — всем настоящим, от природы.
А когда первая вишня в садах зацвела!.. У меня уже тогда жизнь кочевая пошла — по деревням и городам, бродяжья, и житуха наладилась. Татьяну тогда и встретил. Первая она с меня невинность мужскую сорвала. Ушел от нее, достал паспорт, чтоб в Сибири где-нибудь затеряться или на Севере новую жизнь начать. Молодой был, ничего не боялся… Только скитания мои внезапно кончились, уйти дальше на Север не удалось, задержала случайно ментура, просекли липовую паспортуху, а прокатали пальчики на пианино — я в розыске… Ну, и все.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Представил со стоном душевным Квазимода, как хорошо сейчас на воле. Если побег удастся, застанет он еще бабье лето, грибы, ягоды…
Да, осень — вечер года, но все равно… трудно затеряться в стране, где пока работают-рыщут ментовские ищейки. Да и как он там, на воле, без копейки денег, с этим шрамом…
В общем, все это… не туда…
Как появились, так в мгновение и рухнули все его планы на побег, сломались, как зыбкий первый ледок на луже…
ЗОНА. ВОЛКОВ
Вызываю я этого выродка. Как же… отстоял тебя майор придурочный. А какого хрена, непонятно… Ну, так знай, что, кроме твоего Блаженного, есть еще в Зоне силы, что могут поставить тебя на место и спросить по всей строгости. Вначале я хотел все же по-дружески, по-хорошему с ним.
— Мы тебя отстояли, — говорю, — а могли отдать под суд за нападение на конвой, в "крытку" бы ушел, милый… Теперь все от тебя зависит…
Молчит, будто не понимает.
— Откуда водка? — спрашиваю, спокойно так, будто сам это уже знаю. — И молчать нечего, неужто тебе своя судьба безразлична?
— Значит, в стукачи вербуете, спекулировать пришли? — вдруг вякает.
Я от такой наглости растерялся, но сдержался.
— Не… спекулировать, — передразниваю его, — а тебе помочь, обалдую!
— Не надо мне… — вздыхает. — Совесть мою обкрадывать предлагаете? лепит мне. Сам, мол, все решу.
— Что ж, тогда будем судить, или пиши, как дело было.
Смотрю, одумался.
— Дайте листок, напишу, — говорит.
Ага, зассал, думаю. Даю ему листочек. Приехал, блатота. Я курить к окну отошел, смотрю, пишет — "Мои показания капитану Волкову". Пошло…
Ну так вот… Когда ж я обернулся, подошел к нему и глянул в листочек, чуть удар меня не хватил: этот выродок нарисовал на весь лист под этой надписью… хер с яйцами.
Я листок этот схватил и ему хотел растереть о морду паршивую, но сообразил — нельзя пока, еле-еле сдержался.
— Хорошо, — говорю. — Спасибо, Воронцов. А теперь слушай меня, ублюдок. Отныне ты, скотина, меня оскорбившая, жизнь свою можешь во всех смыслах считать законченной. Ни в какую "крытку" ты, мерзавец, не пойдешь. Потому что теперь ты будешь рядом со мной, и я — лично! — заорал, все же не выдержал, прослежу, чтобы ты больше не портил воздух своим присутствием на этом свете. Убить тебя просто так — мало, и ты это, скотина, знаешь. Потому смерть твоя здесь будет не такой красивой, как ты ее себе представляешь, уж поверь мне. Ты просто сдохнешь, как подзаборная собака…
А эта сволочь только рассмеялся мне в ответ. В комнату заглянул тут прапорщик и сразу захлопнул дверь — так грозно я на него глянул.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
А Квазимода смеялся и смеялся, уже истерика началась.
— Прекратить, страшило! — шипит на него капитан. — Кому я сказал? Я к тебе с добром…
А Кваз ему:
— Ага, мохнорылый, отрастил бычью шею на наших харчах и с добром, ага!..
— Что?!
— Что слышал… Мразь, убью сейчас!
Кваз замолк, зловеще налился его шрам кровью, повернулся он медленно к капитану, а того уже нет — выскочил в открытую дверь и там прапорщику рычит:
— Заберите эту сволочь! Немедленно!
Увели Ивана. А красный от ярости капитан в своем кабинете долго отыскивал в корзине для бумаг кукиш-мякиш бумажки — вдруг кто-нибудь найдет ее и будет ржать…
Долго жег ее в пепельнице, напряженно смотрел на огонь и, как колдун, повторял какие-то заклинания — смерть ворожил борзому пахану борзой капитан.
ЗОНА. ПАВЕЛ АНТОНОВИЧ. ВРАЧ
Пришлось вызывать в кабинет сразу пятерками. Не любил я работать в одну смену с этим рыжим прапорщиком Шакаловым. Он больше походит на зэка, чем на вольного. И манера поведения разнузданная, и шутки у него дурацкие. Как я понял, ему возиться в мужских членах доставляет большое удовольствие.
Часа за полтора прогнал через осмотр полсотни людей, пришлось с несколькими повозиться. А тут еще как снег на голову этот Соловьев. Смотрю и не верю глазам своим.
— Да у вас, милый мой, никак заражение, — говорю я ему. Член-то у него распух до неимоверных размеров. — Что это? — спрашиваю. А он как воды в рот набрал, молчит.
