Политинформация… Конечно, не до стихов вам здесь — пасти надо контингент… Хотя и мне, честно сказать, с голодухи этой не до чего уже, не до стихов. Прав классик — бытие определяет это самое русское дурацкое сознание. А как пожрет, извините, русский человек, вот ему и царь хороший, и светло, и воевать не надо за свободу свою от дурости. Сознание… Откуда ж ему взяться, если люди вот только есть стали нормально после войны, а то все — мор да голод, ссылки да пересылки… Откуда ж оно будет, это сознание? А с голоду человек и вовсе в скотину превращается. Вот кто по помойкам рыщет, опущенный, затурканный. За краюху хлеба может он продать и совершить все, что угодно, для мрази какой-нибудь. Все с этой Большой Зоной — СССР наперекосяк…
НЕБО. ВОРОН
У него неполное архитектурное образование, с детства страстно мечтал стать архитектором и был бы им, не займись политикой, а точнее — не задумайся: почему ж в стране бардак? А это делать опасно… Вот все наперекосяк и пошло, он стал государственный преступник. А потом как-то опустился, семья распалась, стал бродяжничать и превратился в бича. Можно, конечно, говорить, что и Диоген-мыслитель сидел полжизни в бочке, и писатель Джек Лондон бродяжничал, это так… Но — важен исход. Тот же бродяга Горький стал вследствие такового познания жизни великим пролетарским (это как? — не пойму) писателем… Предыдущие персонажи тоже стали предметом земной истории, ее творцами. Это сила духа, интеллект, мощь. Будет ли что впереди у Дроздова? Нет, к сожалению, и здесь мне даже не надо напрягаться; любой человек, ясновидением не обладающий, тот же майор Медведев, это скажет, и не ошибется. Вот в чем дело… Кто же сломал его, почему не стал экс-архитектор философом и стихи свои не печатает? Не знаю, не знаю. Рок, судьба, предопределенность. Но обидно, ему более всех.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
— Давайте второго! — крикнул в коридор Медведев, — хочешь, не хочешь этих разговоров — это его работа, надо.
Индюшкин вошел в кабинет, держась необычайно прямо, глядя в глаза начальнику, гордый и упрямый, судьбой недовольный, а оттого — взрывоопасный. Такие легче поддаются на уговоры, но срываются страшно — с заточками, крошат все вокруг…
— Ну, Индюшкин, расскажите, кого и за что убили?
— А это… так интересно? — пробурчал зэк.
— Хорошо. Это я и без вас узнаю. А вот… семья есть, дети? Кем работали, что делать дальше собираетесь, на воле?
Индюшкин молчал, видно было, что не думал об этом, Зона поглотила все его мысли-чувства.
— Хорошо, расскажите о том, что вы уже говорили много раз, до меня, о себе, — нашел выход Медведев.
Тот оглядел майора. Собравшись с духом, забубнил губами-пукалками:
— Ну… жену я убил… вот… из ружья… В горячке… Не хотел… Думал попугать…
"Индюк думал, да в суп попал", — пришло в голову Медведеву.
ЗОНА. ЗЭК ИНДЮШКИН
А дело было так.
Я сам был не прочь потискать девчонок в дороге — шоферил дальнобойщиком, родом с Алтая, из-под Барнаула. Но вдруг стал замечать: как возвращаюсь из рейсов — а дети голодные, заброшенные какие-то, грязные, будто не следит она за ними, Томка, жена моя. Она от меня двоих прижила: сыну Алешке шесть уже было, и дочке, сколь… ну да, три. Тося дочка. Ревновал я жену страшно, что говорить. Она ведь в нашем поселке уже известная была — от кассира родила дочь, матери сдала. С шоферюгами убегала от родителей с малолетства, все искали ее… Но заводная была, стерва такая. Прижилась у меня, а у меня-то свой дом, от отца достался, большой, ну и… Поначалу все честь по чести: дети там, пеленки. А подросли они чуть, смотрю… глазки-то у моей Тамареты воровато забегали. В поселке что — алкашня одна. А вот приезжает мужик новенький — она тут как тут, сторожит прям. Один раз я ее засек, так исхлестал вожжами, второй… Ну хоть с работы увольняйся — пасти бабу. Вот ведь дела какие… слаба на передок, прямо зуд у нее на мужиков постоянный…
Ну а тут приезжаю с рейса — елки-моталки… Дети грязные, не кормлены, не одеты… Плачут, папочка родной… А этой суки нет. Я прямо затрясся весь. Накормил их, помыл, уложил спать. Бутылку, конечно, со злобы-то хватанул. Ружьишко, от отца осталось, зарядил, жду. Ну, попугать хотел, не убивать же… Кто ж за детьми будет ухаживать, окромя нее?
Приходит в полночь. Платок на боку, чулки сползли, пьяная, хохочет. Спрашиваю — где ж ты, сука такая, была, дети вот лежат… Смеется, стервь немытая. А ведь беременна тогда уже была, третьим. Ты ж, говорю, ребеночка в себе носишь, как же ты так пьешь, таскаешься с этими кобелями? "Какое тебе дело?" — отвечает…
Ну, не выдержал я, понятно… Как это — какое дело? Моего если ребеночка в себе носишь, кричу да по морде ей. А она, назло, что ли: какой он твой, кричит. Не твой! Ну, я тут из двух стволов ее, наповал…
НЕБО. ИНДЮШКИН ВОЛОДЯ
Родители должны были назвать меня Володей: моего папу звали Володя, а маму — Тамара. Я должен был родиться 23 апреля 1981 года. Но я не родился, не знаю почему. Мне было сказано, что я буду третьим ребенком в семье. Теперь я жду, когда родиться, но не знаю, у этих родителей или у других. Больше ничего пока не знаю. Все.
