ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Майор слушал, не перебивая, скорбный путаный рассказ Индюшкина.
— Каюсь, — закончил потухший зэк, — но не зверь же я, любил ее… Виноват, конечно… Детей вот без матери оставил, какая-никакая, а все…
— Дети-то где? — осторожно спросил Медведев.
— У ее родителей. Мне ж расстрел заменили, помиловали. Теперь надо срок коротать, потом детям хоть деньгами помочь — что они там, в поселке, у стариков-то на пенсии перебиваются. Не о себе теперь речь, знаете… погрустнел совсем.
Майор оглядел его, ссутулившегося, большого, но беззащитного сейчас перед детским горем своих полусирот.
— Ладно, работайте, и все наладится…
Индюшкин равнодушно кивнул.
— А первый раз за что отсиживали?
— Первый? Семь лет назад освободился по амнистии. С общего режима. Аварию сделал, человека сбил.
Значит, и там жертвы, подумал Медведев. Вот ведь как судьба распоряжается: незлой в общем-то человек сеет вокруг себя смерть, сам того не желая. Столько греха легло на одну душу…
— Пойдете сварщиком в двадцать шестую бригаду, — закончил разговор Медведев. — Если… если надумаете вступить в члены СПП, напишите заявление…
— Я уже решил для себя — написать, — тихо, но твердо пробасил Индюшкин, теребя в руках берет. — Нести мне этот грех до смерти, а прощенья нет, я вижу…
— Следующий! — крикнул майор.
В кабинет жеманно вошел двухметровый детина… Посмотрел в его мертвые глаза Медведев и содрогнулся. Неуютно стало и страшновато, сразу понял, что перед ним маньяк-насильник, повидал он таких на своем веку. Строго промолвил:
— Фамилия?
— Сипов, — торопливо промямлил тот и грузно осел на табурет.
Глаза его непрестанно шарили по сторонам, словно выискивая щель, куда можно спрятаться или вовсе ускользнуть. Длинные мощные пальцы тряслись.
— Рассказывайте, — майор полистал дело и брезгливо отодвинул, — значит, кличка Лифтер… пятерых школьниц изнасиловал… это доказано судом, а сколько еще было?
(А ну, колись! Все равно воры Зоны уже знают все твои грехи, они тебя расколят… Так были еще попытки? Ну?!)
— Б-были…
— Сколько?
— М-много… я не считал… Я больной, у меня с головой… я не помню.
— М-да… у вас у всех память отшибает, когда до расплаты доходит. — Майор жестко глядел на пидермота, и не было в душе ни капли жалости… Эта сволочь извращенными пытками губила детей, а самый гуманный в мире суд отменил расстрел и дал всего двенадцать лет строгача. Отсидит. Выйдет и опять затолкнет в лифт школьницу и сломает ей жизнь… — Вопросов больше нет, уходи!
Сипова увели в Зону, а Медведев набрал номер телефона Львова.
— Петр, это Волков, что ли, мне в отряд подсунул насильника по 117-й статье? У меня отрицаловка. Мне что, раскладушку рядом с этим кровососом ставить и караулить ночами?
— Ничего, ничего, Василий Иванович… Попинают маленько, и будет пахать на заводе, нам рабсила нужна.
— Да нет, это покойник… я обязан вас предупредить. Зэковский телеграф наверняка сработал, и Сипова давно ждут.
— Прекратите паниковать! — заорал Львов.
— Я не паникую, я сейчас пишу рапорт на ваше имя и требую поместить его в сучий барак.
— Ладно, не горячись с рапортом, пусть идет в сучий, но останется в твоем отряде… ты у нас человек опытный и сможешь его спасти…
— На кой хрен мне его спасать? Да я бы… будь моя воля… не дрогнув рукой!
Начальник колонии хохотнул и положил трубку. В последний миг майор уловил обрывок фразы, сказанной Львовым кому-то сидящему в его кабинете: "Чапаев развоевался". И понял, кому он это сказал. Волкову…
ЗОНА. НОЧЬ. СУЧИЙ БАРАК. УМЫВАЛЬНИК
В бараке после отбоя уже слышался храп, скрежет зубов, поскрипывания сеточных панцирей от расслабухи онанистов. Пахло спермой, как в таких случаях любил говорить проверяющий прапорщик Шакалов, тут же начинавший выискивать виновника.
Сипова тихо вывели к умывальнику и ловко связали, как кабана перед убоем. Колени притянули к груди. Сняли штаны.
— Пощадите! — визгнул Лифтер фальцетом.
— А ты щадил, гад, дэтышек? Они тебя просили, молили… Эти дэвочки матерями могли стать!
— Затмение, я болен…
— Нэ коси, мокрушник… это тэбе не воля… Я воровской прокурор, и скажи нам чэстно… Сколько было насилий в лифтах?
— Д-двенадцать… но я ни одну не убивал… только придушивал.
— Двадцать восэмь, у нас точные данные, нэхорошо врать. — "Прокурор" обернулся к сходке: — Ну, и что порешим? Баклан?
— "Бабу-ягу"!
Воры стояли над Сиповым стеной, его затравленный взгляд тщетно метался по их лицам. В голове билась мысль: "Где милиция?! Почему меня не спасают?"
И вдруг громко крикнул:
— Милиция! Караул!
— Мэнтов вспомнил, сука. Хорош, нэ то накаркает прапоров.
Опускать обычным методом никто не стал, брезговали Лифтером. Принесли старую, обшорканную до пучка метлу с толстой и длинной рукоятью, заправили ему сзади в дупло.
— Первый я, и все по кругу, — услышал Сипов голос с прибалтийским акцентом.
— Милиция!
— Заткныте ему пасть!
Комок вонючей портянки забили в рот, а потом Сипов с ужасом увидел, как высокий зэк разбегается, чтобы, словно забивая мяч в футбольные ворота, со всей силы ударить сапогом по кургузой метле…
