Ну, работы прибавилось, хворост таскать, костер налаживать. Студенты — за гитару. Заголосили песню старую, народную. Аж до пяток пробирает, мощно. Смотрю, одна из молодок в черном на меня глазеет; лет под двадцать пять ей, беленькая — клок волос выпростался. А я тогда видным фраером был — в бороде льняной, волос кучерявый, Лель прямо. Бичевал, правда, как обычно. Ну, за хворостом тут надо было еще идти, помоги, говорю ей на ушко. Она в лес за мной, не боится. Ну, я там целоваться, понятно, полез… Зло меня забрало, неужто они во что-то верят в наше время? Невесты Христовы… чушь. Ведь живые же… Экспериментирую на крепость… Как затрепыхалась она у меня в руках… До сегодняшнего дня трепет этот девичий помню. Меня черт уже пробрал, лезу к ней, а она — ни в какую. "Что ты, братец? Нельзя!" Убежала. Кончилась эта ночь благостная, и остался я в этой местности.
Две недели околачивался в роще этой танцующей, сам не свой. И — к монастырю. Не верю, что девку не уговорить! Каждый день мы с ней встречались, хоть ненадолго. То коростеля-дергача пойдем слушать, то по грибы наладимся. А дергач этот все кричит где-то рядом. Она и говорит: слышишь, птица говорит: "Хо-орош. Хо-орош". Хватит, значит. Даже коснуться не дается! А я ей: да нет "хорошо-хорошо" кричит эта птица, а не "хватит"! Она мне строго — ты меня, братец, с ума не своди… Милая была белоголовка… Доигрался, что сам по уши влюбился… А она как танковая броня…
Игуменья решила прекратить наши прогулки. Спрашивает меня, чего это я не работаю, болтаюсь вокруг монастыря, уж не бродяга ли я, случаем? Говорю, в отпуск приехал. Стоит передо мной такая смиренная деревенская бабуля, с виду забитая и недалекая. И тут меня прорвало, как давай я нести о религиях, а спорщик я был лютый… о Будде, о Кришне, о египетских жрецах… Давлю на психику своими познаниями о космическом разуме, о карме, о реинкарнации… Игуменья перекрестится, мило так улыбнется и двумя-тремя словами, примерами или строками из Библии начисто разрушит все мои "духовные крепости". И я сдаюсь… Опять буровлю свое, и снова на лопатках… Бился-бился… и потух. А она тихо так говорит, что все твои кумиры, вместе взятые, не стоят одного нашего Иоанна Кронштадского… К нему каждый день съезжались со всей России более десятка тысяч человек, он физически уже не мог исповедовать всех и применил общую исповедь… люди на площади вслух каялись в своих грехах, тысячами исцелялись с его молитвами, а вот причастить он успевал не всех… и многим отказывал в причастии, говоря ему утаенный грех. Потом стала рассказывать о Серафиме Саровском, о Сергии Радонежском… я так заслушался и проникся, что хоть самому иди в монастырь. А на прощание она так скорбно говорит: "Если к Господу не придешь, погибнешь скоро в грязи липкой, раздавит тебя сила бесовская… за разврат души своей. Большие грехи на тебе, блудный сын… Жалко мне тебя и грустно".
Меня эта жалость взбесила. "Да что ты, бабка, понимаешь в жизни?! — кричу. — Кроме навоза, ничего не видела". Она только головой качает и вдруг называет свою мирскую фамилию… Вот это да-а! Микробиолог с мировым именем эта бабуля, доктор наук, лауреат госпремий и прочее… Ее книги у моих родителей-биологов на первом месте. И монастырь… Так я ничего и не понял… Ушел несолоно хлебавши.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Вернулся Дроздов в эту жизнь, а здесь другие песни…
Опять я, братцы, замухрил,
Взял я бригаду в двенадцать рыл.
Комиссионный мы решили брать…
— Это кто комиссионный решил брать? — спросил строго голос Мамочки за спиной у кодлы.
Встрепенулись все, помрачнели. Нарисовался… А он стоит в проходе, сапожками поскрипывает, жертву выбирает.
— Это песня… — неуверенно буркнул Лебедушкин. — Вон, Достоевский сказал, что это камерный стиль, пение такое в театрах…
— Эт точно, камерная-блатная, но не песня, — недобро вращая глазами, оборвал его майор. — Откуда гитара?
— Из художественной самодеятельности. Взяли в клубе…
— Без спроса! — заметил ярый активист, руководитель этого кружка, некто Иволгин. Бывший парикмахер, которого все же опустили.
— Возьмите гитару, Иволгин! — приказал Медведев. — А вы, — оглядел всех, марш ко мне в кабинет!
Когда все чифирщики втиснулись в кабинет, испуганно поглядывая на майора, тот заговорил:
— Песенки горланите? Чифирчик гоняете! Ну а кто из вас виноват, что Воронцов напился и сейчас в ПКТ под новым сроком, кто?! — обвел всех красными, как у пьяного, глазами. — Чаи-то он что, ради себя только пересылал? Да залился бы он… столько его выпить. Вам, сволочам, помогал ваш Квазимода наглотаться…
Сел, вздохнул глубоко, заметил уже мягче, грустно даже:
— Не нравится мне ваша компания… В ПКТ из отряда сидят уже семь человек, Воронцов восьмой. Знайте, надо будет — посадим и остальных. Вот, уже и Дроздова в оборот взяли, да? Помогаете друг другу попасть в изолятор, вот дружба-то… Все. С завтрашнего дня не будете работать вместе, разбрасываю вас по звеньям, — хлопнул он рукой по столу. — Свободны, кроме Дупелиса, Бакланова и Гагарадзе.
ЗОНА. ЗЭК ПОМОРНИК ПО КЛИЧКЕ ПОП
