— Ну как? Отмолил наши грехи? — хохотом встретили меня в бараке, как это обычно бывало.
— Да он свои замаливать не успевает… — зло кто-то заметил. — Святоша, мля… Что там, наверху, амнистию тебе не обещают? Плохо, значит, просишь…
И чья-то нога толкнула мне под ноги табуретку, о которую я споткнулся и неловко, подвернув руку, упал.
Захохотали одержимые, залаяли, как собаки порченые. Бог им судья… Поднялся, с очами прокаженных не желая встречаться, пошел в свой угол, забрал полотенчишко — мыться, и к молитве.
Такими шутками встречали меня бедные, Богом оставленные люди каждый вечер. Были и похлеще, но я привык, давно привык не обращать внимания. Жалость всегда оказывалась сильнее раздражения. Многих и людьми-то считать, к сожалению, было уже трудно.
Выжгло зло в них душу, ходили пустыми оболочками, зараженные, не ведающие, что творят. Мне было легко переносить страдания, посланные мне Всевышним, а им тяжко — некому их было защитить…
Вошел я в каптерку, встал в углу на колени, достал завернутую в тряпицу иконку и стал молиться — истово, как в послед-ний раз.
Храни меня, Боже, ибо я на Тебя уповаю…
В священные минуты эти меж мной и окружающим миром возникала прочная, ничем не могущая быть разрушенной стена Господня. И ничто не могло нарушить блаженный покой в моей душе. И счастлив я был здесь и сейчас, прощая обиды, благодаря Бога и изливая ему любовь свою безбрежную — за то, что дает он мне терпение и силу…
Закончил я молитву, хотел было с колен подняться, а тут взгляд мой натолкнулся на клочок бумаги, торчащий из-под наспех прибитой доски (прибивали, чтобы крыса по ночам в барак не лазила). Смотрю — тайничок. Сунулся я туда, а там сверточек, развернул — понятно, анаша-зелье. "Володька спрятал", — понял, перекрестился да в карман телогрейки сунул — на улице выбросить.
Вошел, успокоились вроде они.
— Что, крысе в любви объяснялся? — крикнул вдруг этот самый Володька Лебедушкин — злой юноша, крученый. — Мало тебе прапора-крысы!
Не стал я отвечать, завтра, думаю, поговорю с ним один на один, паренек-то неглупый, может, поймет мое слово доброе.
Повязал я на глаза полотенчишко — служило оно мне защитой от фонарей надзирателей, что шатались ночью по бараку, светили в лица. На втором ярусе надо мной лежал этот Володька, и, засыпая, услышал сверху хриплое, во сне сказанное — "На небе ракеты, а не Бог". Перекрестился я от богохульства такого и погрузился в сон — единственное, где был я свободен…
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
— Вас видели в сучьем бараке… Вы же воры? — начал я щупать трех лидеров отрицаловки.
Все трое изумленно вытаращили глаза и разом вскочили.
— Аскарбляешь, начальнык! Чтоб мы в сучий барак вошли?! Западло! — заорал грузин. — Да нас же свои воры порэжут… Желэзное алиби?
— Черт вас знает, вроде бы да, по вашим законам. Скоро выяснят, Лифтер оказался сынок какого-то шишки, у него мохнатая лапа на самом верху, потому и не дали вышак… Вылетает комиссия… будет вскрытие, и вам хана, — пугал я их. — Меня-то дурить не нужно…
"Бабу-ягу" небось сделали… редкая казнь, глаза у этого Сипова на лоб вылезли. Сколько же он загубил детей…
Будто мысли моей отвечая:
— Двадцать восэмь дэтышек угробил вампир, с воли притаранили счет. Но мы нэ трогали гада. За нэго сидэть западло!
Отбой уже, решил я отпустить эту блатоту побыстрее. Бакланову сказал, что с сегодняшнего дня при любом нарушении четверки, в которой он является лидером, в изолятор вместе с нарушившим пойдет и он. Бакланов, задышав, пригрозил мне жалобой в прокуратуру. Я ему говорю:
— Хорошо, жалуйся, субчик. Но молодняк я тебе все равно портить не дам. А то устроился — налим прямо, в руки не даешься, сидишь под корягой, а за тебя они залетают. Характер твой, смотрю, словами не переделаешь, ладно, будем наказывать…
То же и Дупелису сказал. Тот опять про Литву, про мать больную, мол, не нарушает, раз сказал — заметано, не будет…
Понятно, на дно хочет лечь, а потом автоматически снимут все нарушения, и будет он тогда ходить за мной: "Вы же обещали…"
Не пойдет, дружок. Если решил твердо — исправляюсь, тогда надо благодарности в личном деле заслужить, да несколько. Тогда и поговорим.
Отпустил их обоих. Остался притихший грузин.
— Товарищ майор… — несмело пробасил Гагарадзе. — Отбой уже был, поспать бы надо, завтра на работу.
Посмотрел я на него — вроде грамотный человек, неглупый. Почему ж всю жизнь он только тем и занимается, что ворует у своего государства? Да, тут мне донесли, как он относится к сегодняшнему укладу общества. Нет, это разговор серьезный…
— С вами, Гагарадзе, разговор особый… — говорю, а сам чувствую, что прямо на ходу засыпаю. — Вы человек образованный, но во многих вопросах запутались. Чем еще объяснить, что вы несете, откровенно говоря, ахинею? Например, об этой частной собственности…
— Донэсли уже… — зло усмехнулся Гагарадзе.
— Да не донос это, весь отряд об этом говорит. И офицеры. Объясните…
ЗОНА. ЗЭК ГАГАРАДЗЕ
Ты ж засыпаешь, политинформатор хренов. "Объясните…" Хорошо, кукла старая, объясняю. Для таких тупых, как ты, погонник.
