И сразу двое схватили сзади за руки, скрутили его, а ловкий и злой Скопец острием заточки приоткрыл ему рот и стал заливать в горло воду из кружки. Гриф неожиданно уперся локтями в державших, подпрыгнул и ударил — сильно, в лицо ему тяжело-свинцовыми ботинками.
Тот охнул и упал во весь рост, как убитый.
— Пахана! — захрипел он с пола.
— Ах ты, рвань! — крикнул кто-то из шнырей и бросился на Грифа, и еще один, и двое молчавших в углу.
— Попишу суку! — кричал Скопец, махая заточкой.
Свалили на пол, пинали в живот, в лицо, не давали встать. Потом подняли, уже окровавленного.
— Сейчас воспитывать тебя будем, сучонка, зачем Вьетнам бомбил?! — почти ласково сказал ему Хмурый. — Пей, падла.
Гриф нашел в себе силы проговорить разбитыми губами:
— Ноу…
Прибалт подошел тогда совсем близко и заглянул в глаза американцу, как в душу заглянул.
— Ноу? Мы тебе покажем… ноу. Ладно, — отвел взгляд. — Отпустите его.
Гриф присел на бетонный пол, растирал руки.
— Крепкий янки, да… — обратился Хмурый к замершим дружкам. — Пить не хочешь, ладно. Но закон наш воровской нарушать никому не позволю. Даже тебе, ковбой! — со значением сказал он и улыбнулся.
И кодла засмеялась, выпуская пар. Только Скопец дышал тяжело, готовый броситься, ждал еще своей очереди поиздеваться над новичком.
— Потому придется тебе на потолке расписаться, фраер…
И ничего не успел понять Гриф, как его снова схватили, раскачали и мощно подбросили к потолку.
Спортсмен, чемпион Колумбийского университета по акробатике, Гриф сгруппировался, перевернулся в воздухе и приземлился на полусогнутые ноги. Тут же его ударили чем-то по шее, и он снова упал на влажный пол. И затих наконец.
На том его и бросили.
ЗОНА. ГРИФ ПО КЛИЧКЕ КОВБОЙ
Как оказалось, мне надо было сказать при предложении их главаря расписаться на потолке одну лишь фразу — "Подставь лесенку". И от меня бы отстали. Так все просто, но откуда ж я знал это… Позже я видел такие "прописки" и всегда предупреждал новичков, как вести себя и что говорить. Но нельзя было предугадать, что замыслят блатные.
Меня, почти без сознания, нашел на полу заглянувший в барак прапорщик. Мои мучители цинично ответили на это, что, мол, кислорода мало в бараке, и потому у янки пошла кровь из носа и ушей…
Так закончился первый мой день в русской колонии…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Гриф вскоре стал опытным зэком, начал подлаживаться к законам Зоны и, надо сказать, быстро завоевал здесь доверие. К нему уже никто не цеплялся с вопросами и дурным любопытством — ну, американец да американец, что тут такого, такой же человек…
Мы писали с ним пространные письма прокурору, но у меня было впечатление, что они просто не доходили до того, и Львов держал его в Зоне из любопытства, да чтобы похвастаться перед кем. Ничем иным я объяснить странное нахождение в Зоне иностранного гражданина не могу.
Преступление у него было надуманное, рассыпалось в прах при первом же ознакомлении с сутью дела, и небоязнь Львова держать его здесь, видимо, шла из-за того, что более влиятельные силы были задействованы в изоляции или наказании Грифа, и местная администрация снимала с себя всякую за то ответственность.
А человек сидел, безвинный.
Одно могло утешать — не он один. Но ему от этого было не легче… Через день его уже бросили в изолятор за очередную драку.
Отлежавшись в углу после побоев, на следующий день он по совету завхоза обосновался на койке сидевшего в ШИЗО блатного.
Это вновь вызвало взрыв ярости у начинающего пахана Скопца. Яростно рвавшийся в авторитеты, этот злой, крепко сбитый, сильный маленький крутой, отягощенный массой комплексов, здесь, в Зоне, как бы нашел себя. Где надо и где не надо проявлял он свой бойцовский характер, лез во все драки, часто побеждал, будучи вертким и бесстрашным. Имел привычку купаться в снегу после бани даже в самый лютый мороз, гордился этим, как и своей вечно красной хитрой мордашкой с ушами-локаторами.
Так вот, Скопец посчитал, что новичок, без спроса занявший кровать вора, опять нарушил все законы барака, Зоны и всего мира, и вновь кинулся с табуреткой на янки. И самое страшное — не получил у паханов барака поддержки и был постыдно побит дюжим американцем при равнодушном одобрении присутствующих. Грифа кинули в изолятор, а Скопец затаил на "американо" лютую злость…
ИЗОЛЯТОР. КОВБОЙ
Дверь открылась с противным металлическим лязгом, и эти подонки втолкнули меня в камеру. Сняли наручники, плюнули в спину напоследок. Спасибо…
Я огляделся. В такой камере я был впервые.
Крохотное оконце с двумя рядами стекол, так что оно почти не пропускает света; здесь, видимо, всегда темно. И сыро — я пощупал скользкие стены камеры и чуть не заплакал от обиды — как тут находиться, это же, как говорят русские, "полный пыздец своему здоровью".
Так, а куда здесь садиться? Можно только стоять. Все, конец…
Заглянул один из провожатых. Улыбается:
— Обживайся, Штаты… Чувствуй себя как дома в советской тюрьме, но не забывай, что ты в гостях у великой страны…
