Информацию о паскудстве капитана Лебедушкин получил через тайное письмо, в открытую об этом случае Наташа писать боялась, а передала через цензора по кличке Пятнадцатилетний Капитан, и Володька узнал о приставаниях к своей невесте. И очень сильно расстроился, и стал планы мщения сочинять. Могли бы они даже воплотиться, не приди ему телеграмма о смерти матери.
ВОЛЯ. МЕДВЕДЕВ
А что я мог сделать?!
Выпуск заключенного на волю на похороны — это из разряда желаемого. Говорят об этом много, но на моем веку случаев таких было всего два, по разрешению Москвы. Говорят, где-то в Швециях это практикуется, но мы же не Швеция…
Но это надо, прошу заметить, так себя зарекомендовать, так зарекомендовать…
Конечно, у Лебедушкина не было ни одного шанса, не тот это случай, чтобы всерьез воспринимать эту слезную просьбу… Я и не пошел к начальнику колонии; что я скажу — прекрасный зэк Лебедушкин, давайте отпустим его на недельку на волю… Бред. Он же от такого предложения на стенку полезет.
И потом, как бы ни божился этот Лебедушкин, и даже если представить, что Львов с моей подачи сошел с ума и отпустил его на похороны, я до конца не верю, что он вернулся бы…
Ну, он начал пугать тут меня — убегу, мол, еще пожалеете. Я совсем рассердился, сейчас, говорю, запру в изолятор, там побегаешь по кругу. Иди гуляй. Обиделся, и понятно — мать… но что я сделаю?!
Я, что ли, его сюда посадил?! На себя надо обижаться…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
В общем, сделал я это… написал письмо.
Здраствуйте, Надя!
Не я вас не знаю не вы миня. Вместе с тем я пишу вам. Почему, вы спросите? Я прочел статью в журнале, где написано, что вы ветеринарный фелшер. Значит, вы лечите животных.
Но задаю вопрос. Можна ли лечить бычков и телят если рядом есть больные взрослые люди? Можно? Я не в примом смысле. Бывает, душа болит больше чем рана. Конечно я не больной, не хромой, не косой.
…Здесь я надолго задумался: может, зря так говорю — не косой? А ведь косой же, почти. Но решил ее не пугать, оставил так, как написано… Другое добавил:
Высок, немного урод. Лицо распаласовано шрамом. А все ж болен. Ноет она у меня, душа. Обокрал я ее, лишил красоты жизни, которая есть у вас я вижу на фото. Возможно вы замужем и имеете детей и это письмо вас огорчит или оставит равнодушной. Если я ошибся, то простите за правду, я рад. Человеческое чувство это море и поверьте мне мужику не видавшему женщины два десятка лет, что если оно созревает столько лет и взрывается во внезапно увиденной фатографии, то здесь есть над чем задуматься. Об себе много говорить не буду. Женат не был. Алиментов не плачу. Женщин видел в основном на фатографиях. Попросту говоря, никогда никому не писал. А тут увидел вас, прорвало. Не пугайтесь, я не волк и не убийца. Скажу, что мне сорок шесть лет. Из них двадцать шесть в изоляции. Я попросту стал скитаться по лагерям, а на воле был всего один год. Хвалить себя не буду, скажу одно, не пью так как неволя и особо не разопьешся. Деньжата скоплены. Сам работящий. Ответите буду рад, даже если это и трудно сделать. Неизвестность страшнее отрезвляющей правды. Если есть муж дайте почитать ему письмо. Не стесняйтесь он поймет не обидится, если он мужик. И запомните что я не какой-нибудь забулдыга и хулиган, пишущий ради красного словца. Раз написал, значит не мог не писать.
Жду ответа. Может вы слышали про Воронцовых, которые проживали в соседнем от вас селе. Иван Максимович Воронцов.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Молодой, красивый и сильный американец был оболванен налысо, с черными островками вчерашней буйной шевелюры, модной у студентов в его родной Неваде.
Кроме того, посланца сытой и демократической страны выдавало в человеке по имени Гриф то, что руки суетливого прапорщика сейчас сдергивали с него, а именно джинсовая рубашка, кожаный жилет, новые джинсы. Даже носки прапорщик снял — собственноручно.
— Разодетый-то, блин… — довольно причмокивал языком прапор. — Все заграничное. А пахучий, попугай прямо… Так! — Он дружелюбно хлопнул Грифа по округлому заду тяжелой ладонью. — Одевай спецуху, фраерок! А это… — кивнул на аккуратно сложенную одежду, — тебе десять лет не понадобится. Если выживешь… Здесь быстро рога-то обломают… — задумчиво добавил он, сосредоточенно щупая жилет. — Кожа? — спросил ревниво владельца.
Тот равнодушно кивнул.
Завтра жилет и джинсы, несмотря на угрозу наказания, перекочуют в гардероб сына прапорщика — Петеньки, которому они будут пока не впору, но Петенька растет быстро, и ему понадобятся они в скором времени более, чем американцу, умудрившемуся попасть в это несладкое место — советскую тюрьму…
Гриф неловко надел явно малую для его могучей фигуры зэковскую робу. Прапорщик оглядел его, довольный.
— Ничего, скоро сидеть будет как влитая. Вон жопу-то наел на свободе, надо скидывать тебе вес, сынок… — Что-то отеческое прямо прозвучало в этой трогательной "заботе" о фигуре свежеиспеченного зэка.
С ботинками — тяжелыми, негнущимися, кирзовыми обрубками — было еще хуже, они не лезли на голую ногу. Прапорщик внимательно следил за действиями Грифа, посоветовал:
