— Ничего, вот носки раздобудешь, как по маслу пойдет, враз будешь в них впрыгивать. Валяй! — подтолкнул он распрямившегося наконец американца. Узнает американо, что есть настоящий русский тюрьма! — захохотал вдруг, искренне и по-детски радуясь своей шутке.
Грифу хотелось плюнуть в золотозубый, дурно пахнущий широкий рот человека, который так неожиданно обрел над ним безграничную власть. Но с тоскою понимал он — уже не все позволено. Гриф, Гришка… обрел ты на святой русской земле новую свою миссию — быть несвободным, и теперь каждый твой поступок будет истолкован как поступок взбесившегося раба, и за каждым последует наказание…
— Это, — громко, как глухому, крикнул на ухо прапорщик, показывая на ботинки, — говнодавы называются! Вот. Не понял? Не бельме? — покрутил он головой. — Эх ты, чучмек… Береги одежу! Понял? Казенная форма не на один день дадена, другой не будет. Ступай, мудрила… — Он легонько подтолкнул Грифа в новую жизнь.
И повели его по коридорам, и стали отворяться двери, и еще одни, и еще, и каждая из них была толще и кованее, и с каждой такой дверью все меньше надежд оставалось у растерянного человека на то, что он выйдет скоро из этого места…
ЗОНА. ГРИФ СЛЕЙТЕР
Плохо освещенное помещение с запахом прокисшей капусты было местом, где теперь мне предстояло обедать. Я оглядывал его и все время натыкался на неприветливые взгляды каких-то хмурых типов. Кричали что-то люди, раздающие пищу, гремели ложки, миски. Хотелось зажать уши и исчезнуть, не слышать и не видеть всего этого.
Мир хаоса, в который я попал, пугал меня и отбирал силы, необходимые для жизни; сейчас жить уже расхотелось.
В углу большого стола сидели такие же пришибленные люди, как я. Раздатчик еды дал им пищу в последнюю очередь, посмеиваясь и говоря им что-то обидное. Наверное, тоже новички. Хороша же будет моя доля… Но пока все делают вид, что меня не замечают.
Вот и моя порция. Жалкая похлебка без жиринки. Но надо есть. Гриф, надо есть, дорогой…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Мы слонялись у столовой, ждали построения, покуривали. Случилось так, что я оказался рядом с ним, ненароком. Исподволь следил за растерянным иностранцем — я уже знал, кто он и откуда. Как, впрочем, и все — зэковский телеграф работает без сбоев.
— Ты понимаешь по-русски? — негромко спросил я его на английском, стараясь казаться ненавязчивым.
Он вздрогнул и растерянно оглядел меня: испуг, страх, недоверие — все было в этом затравленном взгляде.
— Да, — кивнул, ответил тоже на английском.
— Тогда слушай, — говорю ему тихо, чтобы рядом не услышали, — зачем кому-то знать, что я владею английским в совершенстве. Еще в шпионы запишут, мало мне уголовных статей… — Сегодня почти наверняка тебя будут "прописывать", — сказал по слогам по-русски. — Это когда тебе придумают какие-нибудь экзамены… может быть, это будет… унизительно. Понимаешь?
Он мрачно кивнул, повторил по-русски:
— Унизительно?
— Я советую тебе не сопротивляться этому, вытерпеть. В драку влезть ты всегда успеешь.
— А что я должен делать? — спросил он нелюбопытно, почти на правильном русском языке.
— Ну, мне трудно объяснить… Смотря что они там тебе придумают… уклонился я. — В общем, это такая словесная игра. И ее надо выдержать. Попробуй. Потом будет легче.
Он ничего не понял, но кивнул, теперь уже оглядев меня более приветливо.
ЗОНА. ГРИФ СЛЕЙТЕР
Началось это все сразу. Войдя в барак, я получил жестокий удар по голове табуреткой. Ну, и рухнул у дверей, потеряв сознание.
Открыл глаза — рожи мерзкие надо мной склонились.
— Что, — говорят, — будем делать? Мыло есть или…
Здесь я не понял, что они сказали. Пусть лучше мой друг Достоевский с моих слов расскажет, что там дальше со мной было…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Хорошо, Гриф…
Подняли его, подвели к старшему в этом бараке, пахану, Дупелису. Тот весь в наколках, огромный мужик, дурной, злой.
— Че, паря? — щерится. — Мыло хавать или говно грызть будешь?
Молчит мой Гриф, только желваки по скулам катаются. Очнулся.
— Нэмой, что ли? — искренне удивился Гоги.
— Отвечай, ты, придурок! — это кто-то из молодых шавок встрял.
Гриф даже не отреагировал, глядел перед собой, окаменел будто.
— Что ж молчишь, сука? — это уже Скопец спрашивает, под блатного он работал, в паханы хотел выбиться. — Не уважаешь авторитетов, значит… Меня не уважаешь?
Отвернул Гриф голову и от него.
Дупелис, по кличке Хмурый, кивнул — понятно, крикнул приглушенно:
— Воды тащите!
Услужливые шавки поднесли почти два десятка кружек с водой. Слейтер с ужасом и недоумением следил за этими странными приготовлениями.
Хмурый взял одну кружку, подошел, ткнул рукой ему в грудь, сунул под нос воду.
— Пей, Америка…
Гриф оглядел присутствующих, пытаясь прочитать на их лицах: что ж ему делать? Ничего не было на их лицах, только злость и равнодушие.
— Спасибо, — с трудом выговорил он. — Больше не хочу…
Гоги оглушительно рассмеялся, подхватили смех и другие, даже Хмурый сдержанно ухмыльнулся.
— Слышь, парни, клиент какой вежливый попался! — перекрикивал смех, сквозь кашель, Скопец. — Нтилегент…
— Пей, козел! — крикнул Хмурый.
И все стихло.
