Десять лет в изгнании полностью

Глава «О литературе Севера» начинается с признания: «Я убеждена, что существуют две совершенно различные литературы: одна — рожденная народами Юга и другая — которой дали жизнь народы Севера; у истоков первой стоит Гомер, у истоков второй — Оссиан».[43] Южная литература — упорядоченная, ясная, гармоническая; северная (английская, немецкая) — меланхолическая, туманная, чувствительная. Обе имеют свои достоинства и право на существование, но искусству нового времени гораздо более пристала атмосфера и интонация литератур северных. Десять лет спустя, в книге ОГ, прежняя оппозиция южной и северной литератур превратилась в оппозицию литератур классической (восходящей к языческой поэзии древних) и романтической (восходящей к поэзии средневековой, христианской и рыцарской), но идея, что одни (южные) страны более расположены к словесности классической, а другие (северные) — к словесности романтической, осталась в силе. Сталь нигде не утверждает открыто, что северная литература лучше, выше южной, однако очевидно, что ее симпатии на стороне словесности, исполненной меланхолии и энтузиазма; иначе говоря, Сталь предпринимает попытку возвысить Север в глазах публики, исходя не из идеологических или геополитических, а из психолого-эстетических соображений.

Выше уже назывались источники конфликта г-жи де Сталь с Наполеоном; следует добавить, что конфликт этот имел и «национальный» аспект. Объясняя г-же де Сталь причины ее изгнания из Франции и запрещения ее книги ОГ, министр полиции Савари писал: «Я счел, что воздух нашей страны Вам не подходит, мы же не дошли еще до того, чтобы брать за образцы народы, кои Вас приводят в восхищение. Последнее сочинение Ваше писано не французским пером».[44]

Что, собственно, так возмутило и напугало Наполеона (ведь Савари действовал по его указке)? Об этом дают представление те фразы, которые приказали вычеркнуть из книги парижские цензоры. Одна из этих крамольных фраз звучала следующим образом: «Надеюсь, мы не хотим окружить литературную Францию великой китайской стеной, которая оградила бы ее от любых новых идей». Противники г-жи де Сталь, однако, хотели именно этого, [45] тогда как сама она в 1810 году так же, как и в 1800-м, и даже еще более убежденно, настаивала на том, что правила, по которым живет французская словесность, — отнюдь не единственно возможные. Между тем, в пору, о которой идет речь, сообщать французам истины такого рода было небезопасно.

Дело в том, что начиная со второй половины XVII века (так называемого «века Людовика XIV») Франция была для всей Европы законодательницей культурной моды; именно Франция диктовала литературные правила, именно французские сочинения считались неповторимыми образцами вкуса и изящества; языком образованного общества был французский; не случайно в 1783 году Берлинская академия предложила следующую тему для конкурса: «В чем причины универсальности французского языка?», и французский литератор Антуан де Ривароль сочинил по такому случаю трактат, где доказывал, что всеобщая распространенность французского языка — следствие его на редкость «правильного» устройства, благодаря которому он лучше других приспособлен для выражения самых разнообразных мыслей и чувств.[46] Франция диктовала моды и правила всем — от портных до революционеров. Разумеется, веяния других стран и других национальных литератур проникали во Францию уже в XVIII веке: вторая его половина прошла в Париже под знаком увлечения всем английским: английскими чувствительными романами Ричардсона, английскими нерегулярными садами и проч. Возникала мода и на восточные (китайские) безделушки, на восточные мотивы, однако все «чужестранное» ценилось постольку, поскольку оно было признано в Париже. «Случаю было угодно поручить вам, парижанам, создавать литературные репутации в Европе. [...] Все добропорядочные писатели не только во Франции, но и во всей Европе льстили вам для того, чтобы получить от вас взамен немного литературной славы», — утверждает Романтик в трактате Стендаля «Расин и Шекспир» (1823), причем — не вполне справедливо — обвиняет в желании подольститься к парижанам не кого иного, как г-жу де Сталь.[47] Тот же процесс, происходящий, однако, не в литературе, а в медицине, описывает Бальзак в романе «Урсула Мируэ» (1841): «Открыв феномен животного магнетизма, Месмер приехал во Францию, куда с незапамятных времен являются все изобретатели, желающие, чтобы их открытия получили права гражданства во всем мире. Благодаря своему ясному языку Франция — своего рода всемирный глашатай. “Если гомеопатию признают в Париже, она спасена”, — сказал недавно Ганнеман. “Отправляйтесь во Францию, — посоветовал господин Меттерних Галлю, — если там посмеются над вашими шишками, вы прославитесь”».[48]