Категория «национального» вообще была для г-жи де Сталь чрезвычайно важна, однако в обстановке наполеоновских войн эти общие размышления неизбежно обретали политическую окраску. В приведенном фрагменте видно, как Сталь борется с Наполеоном с помощью того же самого понятия «национального», которое играло такую большую роль во всем ее творчестве. На всем протяжении «Десяти лет в изгнании» она пользуется любой возможностью подчеркнуть, что Наполеон — не француз; она именует его «корсиканцем», «иностранцем», «итальянцем», она утверждает: «Бонапарт имеет гораздо меньшее отношение к французской нации, нежели я, ибо я родилась на берегах Сены, а он завоевал звание французского гражданина лишь силою своего тиранства. Он родился на Корсике, вблизи дикой Африки; отец его, в отличие от моего, не жертвовал состоянием и досугом для спасения Франции от разорения и голода; воздух этой прекрасной страны для него не родной; может ли он понять горечь расставания с ней — он, видящий в этом плодородном крае всего лишь орудие своих побед?» В реальности это исключение Бонапарта из числа французов было лишено юридических оснований, [54] однако Сталь настаивает на своем, ибо ей неприятна мысль, что за поступки императора отвечает французская нация. [55] С этим же связано не менее постоянное именование Наполеона «одним человеком», «этим человеком» — человек этот противопоставляется всей французской нации, которая таким образом частично освобождается от ответственности за все, что «один человек» приказал ей сделать. Кутузову, пишет Сталь, «предстояло вырвать все эти сокровища из когтей одного-единственного человека, ибо французы ничуть не больше виноваты в преступлениях его армии, чем немцы или итальянцы, воевавшие на его стороне».[56] Для Наполеона такие обвинения (если бы он мог их знать) были бы особенно обидны, поскольку он утверждал, что печется прежде всего о славе и благополучии французской нации. В ссылке на острове Святой Елены он напомнил своему собеседнику о том, что говорил некогда на заседании Государственного совета: «Я хочу, чтобы звание француза было самым прекрасным, самым желанным на земле; чтобы всякий француз, путешествуя по Европе, чувствовал себя как дома, да и в самом деле был дома». [57] Впрочем, в наполеоновском отношении к нациям было нечто механическое и авторитарное: он, по его собственным словам, перекраивал карту Европу ради «воссоединения, сплочения народов, некогда проживавших каждый на своей территории, но разрозненных, разъятых на части по вине революций и политики. В разных частях Европы живут более 30 миллионов французов, 15 миллионов испанцев, 15 миллионов итальянцев, 30 миллионов немцев; я хотел составить из всех этих народов единую нацию».[58] Между тем г-жа де Сталь была убеждена, что подобное обращение с народами сулит Европе гибель: создавая «европейскую монархию», пишет она, Наполеон «вынуждал европейские народы променять их покой и свободу, их язык, законы и состояние, их кровь и их детей на несчастья и стыд, на утрату национальной независимости и всеобщее презрение». О плодах наполеоновского перекраивания политической карты Европы Сталь отзывается с величайшим презрением: «отечество вызывает привязанность истинно глубокую, лишь будучи во всем отличным от стран сопредельных; народы, живущие по соседству и схожие меж собою многими чертами, могут объединиться и присвоить новосозданному союзу имя отечества, однако полюбить эту философическую химеру они не в силах».
Сталь не раз настаивала: «нет ничего хуже, чем утратить звание нации». «Национальные» и «географические» характеры служили писательнице одним из главных средств концептуализации, одним из главных способов осмысления и объяснения мира; в
