Между тем «антифранцузскость» г-жи де Сталь была вовсе не так велика, как полагали ее гонители. Она в самом деле считала принципиально важным предложить своим соотечественникам «другие» образцы, привить чересчур рациональной, эгоистической и безжалостно насмешливой французской культуре немецкий «энтузиазм» и северную меланхолию. Однако сама она при этом почти физически страдала, лишившись доступа в парижские салоны. В ОГ (ч. 1, гл. 11) она приводит выразительный пример, разъясняющий, что означает для истинного француза французская же светская беседа: эмигранты, покинувшие Францию во время революции 1789-1794 годов и основавшие колонию в пустынном уголке Соединенных Штатов, время от времени оставляли свои жилища и отправлялись за шесть сотен лье (больше двух тысяч километров) в Новый Орлеан «побеседовать в городе»; без этой беседы на французский лад жизнь была им не в радость. Точно так же и г-жа де Сталь не мыслила себя без французской культуры и французской беседы; немецкий писатель Шамиссо, общавшийся с ней в 1810 году, писал: «Она серьезна, как немцы, пылка, как южане, дорожит совершенством формы, как французы [...] Ей надобно слышать по крайней мере грохот столичных карет; в ссылке она чахнет».[51] В запомнившемся Пушкину замечании г-жи де Сталь о том, что «хорошее общество сходно во всех странах; в этом царстве изящества предметов для трагедии не сыщешь»,[52] конечно, слышна тоска по сильным страстям и экзотическим эмоциям. Однако Сталь, скучающая по французской «общежительности» и парижскому искусству беседы, осуждает русских вельмож не только и не столько за недостаточную самобытность (эти упреки она предъявляет русской литературе), сколько, напротив, за недостаточный европеизм, за то, что жители Петербурга не умеют беседовать, как парижане: «Они [русские] куда гостеприимнее французов, однако под обществом они, в отличие от нас, понимают вовсе не собрание мужчин и женщин острого ума, которые с приятностью беседуют меж собой. В России общество подобно многолюдному празднеству, здесь люди едят фрукты и диковинные яства из Азии и Европы, слушают музыку, играют, одним словом, ищут впечатлений сильных, но не затрагивающих ни ума, ни души»; «блестящая и усладительная атмосфера [русских гостиных] доставляет много приятности, однако в ней невозможно ни научиться чему бы то ни было, ни развить свои способности, так что люди, проводящие жизнь таким образом, не приобретают никакой склонности к занятию вещами серьезными. Парижское общество было устроено иначе; кто не знает людей необразованных, которые, вращаясь в обществе аристократов и литераторов и слушая их беседы, разом и острые, и серьезные, научались в свете тому, чего не могли почерпнуть из книг». Мало того, что г-же де Сталь потребна была интеллектуальная атмосфера Франции, даже чисто физически пропагандистка северной литературы страдала на севере задолго до наступления зимы; характерно признание, вырывающееся у нее в финале «Десяти лет в изгнании»: «Я всякую минуту сожалела о южном солнце, чьи лучи так долго согревали мою душу».
Неудивительно, что в 1812 году необходимость желать поражения Франции и победы ее противникам причиняла ей нешуточные страдания: «Г-н Нарышкин произнес тост за успех русской и английской армий; в ту же минуту он дал сигнал своей артиллерии, почти столь же громкозвучной, что и артиллерия его государя. Всех присутствующих охватило упоение надежды; у меня навернулись на глаза слезы. Вот до чего довел меня африканский тиран: я ждала поражения французов! “Пожелаем же, — сказала я тогда, — пожелаем же, чтобы корсиканцы были разбиты, ибо, если они проиграют, верх возьмут настоящие французы!”» Привязанность г-жи де Сталь к Франции сделалась особенно очевидна, когда армии союзников вторглись на французскую территорию; эти переживания отразились в РФР (ч. 4, гл. 19): Александр «вошел в завоеванный город [Париж] как всемогущий спаситель, как просвещенный филантроп; однако, даже восхищаясь им, можно ли было, оставаясь французом, не испытывать нестерпимой боли? После того как союзные войска перешли Рейн и вступили на землю Франции, чувства друзей Франции, кажется мне, должны были совершенно перемениться. Я в ту пору находилась в Лондоне, и один из английских министров спросил меня о моих желаниях. Я дерзнула ответить ему, что желаю Бонапарту победы и смерти» [53].
