Русские обманывают ожидания г-жи де Сталь в самых разных отношениях: например, если русские — северный народ, им следовало бы испытывать склонность к меланхолии и умозрительному мышлению (эти свойства «северян» Сталь описала еще в ОЛ), между тем русские, «в отличие от народов Севера, до сих пор выказывали очень малую склонность к размышлениям». Другое несоответствие: если русские — северный народ, живущий в суровом климате, им следовало бы быть домоседами и прятаться от холода, а между тем кучера у них даже зимой спят под открытым небом, как итальянские лаццарони.[78] Сталь констатирует расхождение реальности с умозрительными представлениями («Русские имеют вид южного народа, обреченного жить на севере»[79]) и пытается как-то объяснить их: «Нации этой присущи свойства самые противоположные. Быть может, причина этих контрастов — в смешении европейской цивилизации и азиатского характера». Но зазор между концепцией и реальностью все равно остается; Сталь, например, ищет русской экзотики, а находит в светском обществе людей, имеющих вид европейцев: «Я тотчас полюбила эти восточные одеяния так сильно, что огорчалась, видя русских в европейском платье; я опасалась, что они вот-вот покорятся деспотической власти Наполеона, по милости которого все народы наслаждаются одними и теми же благодеяниями: вначале им преподносят всеобщую воинскую повинность, затем военные налоги, а под конец кодекс Наполеона, позволяющий навязать самым разным нациям одинаковый порядок». Мотивировка, по которой Сталь отдает предпочтение азиатским нарядам перед европейскими, здесь приведена политическая, антинаполеоновская, но в процитированной фразе нетрудно различить и желание, чтобы действительность соответствовала ожиданиям, которые она, напротив, все время опровергает. Дело в том, что экзотику Сталь ищет именно «восточную» или «северную», более или менее предсказуемую, а между тем многие детали и эпизоды ни в какие схемы не вписываются, не соответствуют ни одной теории и потому вообще не включаются в книгу и остаются в «Путевом дневнике»; см., например: «Возница, доставивший нас в Або, пил шоколад» или: «По дороге из Киева в Москву мы встретили православного попа, который говорил по-латыни и читал наизусть стихи Гомера. Мы спросили у него, что он думает о Наполеоне. “Это бич Божий, который Господь изломает, когда дело будет сделано”. Он угостил нас лимонами».[80] Сходным образом Сталь не описывает в книге своего общения с теми встреченными в России людьми, которые были способны вести беседу на европейском уровне: французами или русскими, имеющими большой опыт жизни в Европе, [81] — это не соответствовало бы образу России как страны «северной», «варварской» (пусть и в положительном смысле слова) и «экзотической».
Иными словами, Сталь ищет, но никак не может найти России место на своей географически-философической шкале; ей непонятно, какой это народ — северный или южный, восточный или европейский[82] и по каким меркам его судить: «Русские, как я надеюсь показать в этих записках, имеют куда больше сходства с народами Юга или, скорее, с азиатами, нежели с народами Севера. Придворные манеры у них, как и у всех прочих наций, европейские, характер же восточный».[83] Следы этого недоумения еще очевиднее в набросках книги: «Европа, спасенная Азией [т. е. Россией]. Герой Севера, родившийся на Юге [т. е. Бернадот]». [84]
Возможно, именно с этим постоянно отмечаемым г-жой де Сталь несовпадением конструкции и реальности связано то обстоятельство, что в качестве главной, доминантной черты русского характера она называет не одно свойство, а контрастную пару: вообще русские ленивы и бесстрастны, однако бесстрастие это внезапно сменяется неистовством. Эта антитеза представлялась г-же де Сталь главной для описания русского характера; больше того, она распространяет ее и на описание северной природы, весь год пребывающей в спячке и лишь очень недолго согреваемой солнцем (описание, также основывающееся на вполне умозрительных представлениях, ибо сама Сталь зимой в России не бывала).
Сталь не успела сделать в «Десяти годах в изгнании» для русских то, что в ОГ было сделано для немцев, — описать русский национальный характер как целое. Однако существенный шаг к такому описанию в «русской» части книги сделан; иначе, как «концептуализируя» реальность, истолковывая ее с помощью теории (прежде всего теории национальных характеров), Сталь писать не умела и не хотела.
* * *
