687 А. Л. Осповат (Осповат. С. 477) предположил, что в этой фразе отразилась точка зрения Карамзина, запечатленная позже в его «Записке о московских достопамятностях» (1817), ав 1812 г. обсуждавшаяся им с г-жой де Сталь во время обеда у Ростопчина (см. ниже примеч. 716). Впрочем, поскольку общение с историографом, по-видимому, не произвело на г-жу де Сталь сильного впечатления, более вероятны в данном случае французские источники. Назовем, например, князя де Линя, который начинает письмо к маркизе де Куаньи из Москвы, включенное г-жой де Сталь в составленный ею сборник сочинений и писем де Линя 1809 г. (рус. пер. 1810), следующим восклицанием: «Сам ли я сказал или слышал от других, что город этот, в некоторых отношениях, как говорят, похожий на Испагань, еще больше напоминает соединение четырех или пяти сотен поместий знатных вельмож, которые водрузили свои деревни на колеса и съехались в одно место, да так все вместе и зажили» (Ligne. Р. 521). В том же тоне (с упором на чрезвычайное многообразие и соединение несоединимых контрастов) изображена Москва и у Кокса: «Никогда еще не видел я города столь неправильного, столь необычайного, соединяющего в себе столько противоположностей. [...] жалкие хижины соседствуют здесь с просторными дворцами; кирпичные дома обиты досками, деревянные же, напротив, выкрашены краской или снабжены железными дверями и крышами [...] в этом огромном городе одни кварталы похожи на необитаемые пустыни, а другие — на цветущие города, населенные множеством людей; на одной улице вы чувствуете себя в глухой деревне, на другой — в великой столице. О Москве надобно вести речь как о таком городе, который сначала был выстроен в азиатском вкусе и лишь постепенно и понемногу сделался европейским. В нынешнем своем состоянии являет она диковинный пример этой разнообразной архитектуры» (Сохе. Т. 2. Р. 132). Ср. также у Фортиа де Пиля: «Поразительное зрелище представляют многие улицы, где полсотни скверных деревянных хижин, выдающих самую ужасную нищету, окружают огромный кирпичный дворец изысканной архитектуры, обличающий великое богатство» (Fortia. Т. 3. Р. 274) или у Д. Лескалье: «По размерам Москва превосходит Париж и Лондон, однако все это огромное пространство есть не что иное, как бесформенное нагромождение деревянных хижин, дурно выстроенных кирпичных и деревянных дворцов, развалин, садов, огородов, прудов, пастбищ и пустошей, а также огромного множества церквей» (цит. по: Voyage. Р. 388). Тот же мотив присутствует и в описаниях Москвы, опубликованных после смерти г-жи де Сталь, например в «Мемуарах» Л.-Ф. де Сегюра (1824): «...это соседство бедных хижин простонародья с богатыми купеческими домами и роскошными дворцами знати, это кипучее население, являющее собою смесь противоположных нравов и различных веков, диких народов и народов цивилизованных, европейских обществ и азиатских базаров, поражали и восхищали» (цит. по: Voyage. Р. 393) или в «Воспоминаниях» Э.-Л. Виже-Лебрен (1835-1837): «Поразительное зрелище являет собою это множество дворцов, общественных зданий прекрасной архитектуры, монастырей и церквей вперемешку с сельскими уголками» (цит. по: Voyage. Р. 397). Именно это смешение разнородных элементов — городских и деревенских, азиатских и европейских — в глазах приезжих иностранцев отличало Москву от «нормальных» европейских городов; см., например, описание Москвы у Леклерка: «Обширность Москвы имеет ту причину, что выстроена она не как Париж или Лондон; дома здесь все больше двухэтажные, при каждом просторный сад и большой двор, а стоят один от другого весьма далеко» (Leclerc. Т. 2. Р. 367). Схожее впечатление Москва произвела в 1812 г. на немецкого публициста Э. М. Арндта: «Мне сдавалось, что я в Азии. Нищета и великолепие, хижины и сараи не только в предместьях, но кое-где в середине города; при этом роскошь дворцов и садов, позлащенные куполы и башни церквей» (РА. 1871. Стлб. 087). Если в описаниях Петербурга, по наблюдению Л. В. Пумпянского, регулярно повторялась формула «Где прежде... там ныне...» (см.: Пумпянский Л. В. Классическая традиция. М., 2000. С. 161-169), то для Москвы такой формулой, по-видимому, следует считать конструкцию «И то... и то...», следы которой различимы и в Карамзинской «Записке» («смесь пышности с неопрятностию, огромного с мелким, древнего с новым, образования с грубостию» — Карамзин H. М. Записки старого московского жителя. М., 1988. С. 321). Можно предположить, что, называя Москву не городом, а целой провинцией (plutôt une province qu’une ville), Сталь подразумевала именно этот аспект. О восприятии Москвы см. также: Мартин А. Просвещенный метрополис: Созидание имперской Москвы, 1762-1855. М., 2015.
