682 Традиция описаний России требовала осуждения рабства как питательной среды деспотизма и одновременно его следствия. Предполагалось, что рабы не обладают ни гражданскими добродетелями, ни любовью к отечеству, ни честью; ср. типичный обличительный пассаж в «Физической, нравственной, гражданской и политической истории современной России» (1783-1785) Леклерка: «Раб, особливо в России, низведен до состояния столь скотского, что не смеет противиться угнетателям; обычное его свойство есть леность; стремясь забыть о своих бедах, он напивается и засыпает [...] рабы — люди опустившиеся, которым недостает силы для того, чтобы возвратить себе права, неотъемлемые от человеческого существования [...] В сердцах народов порабощенных не зажигается тот благородный огонь, который горит в сердце доброго гражданина. Какая корысть может двигать рабами? Станут ли они сражаться из-за своих владений? Они не владеют ничем, все принадлежит их хозяевам. Станут ли защищать свое счастье? Но возможно ли счастье при тирании? Будут ли вдохновляться любовью к славе? Но ведь они не ведают стыда, откуда же им знать, что такое честь? Возьмутся ли они за оружие для защиты своей свободы и безопасности? Но ведь ни той, ни другой у них нет» (Leclerc. Т. 2. Р. 143). В принципе Сталь и сама считала наличие у нации определенных добродетелей возможным лишь при существовании в данной стране свободных установлений, иначе говоря, конституционного строя; так, шестая часть «Размышлений о Французской революции» посвящена преимущественно перечислению тех счастливых перемен, которые претерпел характер англичан после революции 1688 года. Однако ситуация войны 1812 г. доказала возможность совершенно иного взгляда на наличие у русских «рабов» и вообще у подданных российского самодержавного государства гражданских чувств. Сталь, по всей вероятности, обсуждала эту тему с московскими и петербургскими собеседниками; см., в частности, в письме к ней Г.-Т. Фабера (см. примеч. 676) от 1 / 13 декабря 1812 г.: «Посмотрите на русского крестьянина. Живи он под тягостным игом, он не мог бы быть умным, ловким, искусным, веселым, смелым, предприимчивым. Скажите мне, неужели эти умные поселяне, ловкие, искусные, веселые, смелые и предприимчивые — рабы? [...] Мои слова покажутся парадоксом, они заставят кабинетного философа испустить громкий крик; но я скажу их только Вам: рабство в том виде, как оно сейчас существует в России, спасло на этот раз государство» (Фабер. С. 35). Сходно мыслил и сардинский посланник Жозеф де Местр, 5/17 августа 1812 г. сообщавший коллеге, сардинскому посланнику в Лондоне графу де Фрону: «Все книги наперебой толкуют о русском деспотизме и русском рабстве. Могу Вас заверить, однако, что нигде человек не пользуется такой свободой, как в этой стране, жители которой поступают, как им вздумается. Крайности сходятся, и самовластительное правление порождает немало республиканских свобод. Из сего проистекают сочетания, понятные лишь тому, кто наблюдал их вблизи. [...] Если человек может достичь всего, чего желает, продвигаясь по служебной лестнице от чина к чину, он ничуть не заинтересован в разрушении родного государства. Рабство имеет свои выгоды и вовсе не отменяет национального энтузиазма. Бонапарт думал, что обнаружит здесь французских или итальянских буржуа, каких мы во множестве видели прежде; он жестоко заблуждался» (Maistre. Т. 12. Р. 195). Наконец, приведем соответствующее суждение еще одного петербургского собеседника г-жи де Сталь, Э. М. Арндта, который в «Воспоминаниях» пишет о «твердой, неразрушимой сущности» русского народа: «У последнего крестьянина написано на лице: я также нечто; выражается великая, несокрушимая общность, нечто похожее на гордость, о чем смиренный немец не имеет и понятия». Что же касается высших сословий, продолжает Арндт, то им присущи «решительность и независимость», «самоуверенная сила»: «Как? Независимость в таких странах, как Россия и Турция, где случай и произвол почти всегда сильнее, чем справедливость? Именно независимость. Отчасти это обусловливается, конечно, народным характером, но еще более способом правления»; там, где «страх может внушать всего лишь одно лицо», человеку мужественному «нужно только не забывать, что царь также смертный человек. Какая разница там, где действуют более свободные силы! Как в Англии, во Франции, в Германии даже самый энергичный характер, самая могучая воля должна дробиться и размениваться в своей деятельности! Со сколькими лицами и вещами приходится считаться. [...] В странах, где поклоняются лишь одному Богу и одному самодержавному государю, где до Бога высоко, до царя далеко, всегда можно идти напролом. Ибо там, где господствует рабство, отдельные лица всегда наиболее независимы» (РА. 1871. Стлб. 0107).
