679 О склонности русских к подражанию и, как следствии этого, утрате ими национальной самобытности упоминают почти все европейцы, анализирующие русский национальный характер (см. сводку примеров: Кюстин. С. 813-814), Руссо в «Общественном договоре» трактует русскую подражательность как свойство Петра I («Петр обладал талантами подражательными, у него не было подлинного гения») и пагубное следствие его реформ: «Он [Петр] хотел сначала создать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы создавать русских» (Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 183). Авторы XVIII в. в большинстве своем оценивали способность русских к подражанию отрицательно — как признак несамостоятельности; см., например, у Рюльера: «Примечательно, что, хотя русская нация существует на свете уже много столетий, она не может похвастать никакими изобретениями. Жилища русских построены по образцу самых древних и незамысловатых греческих домов. Во все времена русские были такими же, какими видим мы их ныне: привыкшими следовать чужим мыслям, но не способными породить ни единой мысли самостоятельно: стоит им отыскать образец для подражания, и всякая задача становится им по плечу; идя по чужим стопам, они выказывают чудеса изобретательности и ловкости; стоит, однако, им лишиться наставника или образца, и вместе с исчезновением предмета исчезает и его отражение» (Rulhiere. T. 1. Р. 86). Впрочем, «физическая и умственная гибкость» русского человека, который способен «быть фриволен, как прежний французский петиметр, сходить с ума от музыки, как итальянец, быть рассудителен, как немец, своеобразен, как англичанин» (Массон. С. 137), могла оцениваться и положительно — как залог дальнейших свершений, путь к которым чужие достижения лишь облегчают; именно так оценивал ее Г.-Т. Фабер в «Безделках» (см. примеч. 676). Что касается г-жи де Сталь, то она, констатируя, вслед за предшественниками, подражательный талант русских, колеблется в оценке этого свойства, упрекая людей, встреченных в России, одновременно и в избытке подражательности, и в ее недостаточной глубине, в чересчур поверхностном следовании европейским образцам.
680 Парафразу этого описания русского светского общества (с усилением отрицательной оценки) см. в пушкинском «Рославлеве»: «Наши умники ели и пили в свою меру и, казалось, были гораздо более довольны ухою князя, нежели беседою m-me de Staël» (Пушкин. Т. VIII. С. 151). О «бытовом» критерии «просвещенности» у Пушкина (критерии, которому не удовлетворяют «обезьяны просвещения», сталкивающиеся с г-жой де Сталь в пушкинском «Рославлеве») см.: Вацуро В. Э. Пушкин и проблемы бытописания в начале 1830-х годов // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1969. Т. 6. С. 153-155.
681 Об отношении Александра I к крестьянскому вопросу и его осторожных и половинчатых попытках решить проблему освобождения крестьян (издание в 1803 г. указа о свободных хлебопашцах, освобождение крестьян в Лифляндии, Курляндии и Эстляндии в 1816-1817 гг.) см.: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. СПб., 1888. T. 1. С. 477-500; Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989. С. 66 и след.
