Сколько раз он говорил мне эти слова за все мое детство? Сколько раз я слышала, что мистер Локк нашел моего бедного отца и взял под крылышко, дал нам одежду и кров, поэтому – как я смею так с ним разговаривать? И всякий раз чувство вины и благодарности заставляло меня устыдиться, и я умолкала, будто собака, которую дернули за поводок.
Но теперь я была свободна. Я могла ненавидеть его, могла убежать, могла написать собственную историю. Я перевернула ручку в руке.
– Послушай, Январри, становится жарко. – Локк театрально промокнул пот со лба. – Давайка мы вернемся в город и обсудим все в цивилизованной обстановке, м-м? Все это лишь цепочка недоразу…
– Нет. – Я подозревала, что он хочет увести меня отсюда, подальше от шепчущих зеленых трав и черных останков Двери. Или, может, он планировал увести меня в город, а там вызвать полицию или членов Общества на подмогу. – Нет. Думаю, мы все уже обсудили. Вам пора уходить.
Мой голос прозвучал невыразительно, как у проводника в поезде, объявляющего следующую станцию, но мистер Локк вскинул руки, будто защищаясь от меня.
– Ты не понимаешь… я признаю, тебе пришлось пережить некоторые личные неприятности, но не будь эгоистична. Подумай о благе для всего мира, Январри! Подумай о том, что порождают эти «двери» – разломы, как мы их называем, или отклонения: хаос, безумие, колдовство… Они уничтожают
Теперь он все же дотянулся до меня и неловко положил руку мне на плечо, не обращая внимания на рычание Бада. Его глаза – бесцветные, ледяные – вгляделись в мои.
– В таком мире я впустую потратил молодость.
«Что?» Мои пальцы, державшие ручку, разжались.
Локк заговорил медленно, почти ласково.
– Я родился в холодном, жестоком мире, но сбежал оттуда и нашел себе другой, который был лучше. Мягче, перспективнее. И посвятил свою жизнь, почти два столетия, его улучшению.
– Но… Вы… Два столетия?!
Теперь в его голосе послышалась жалость, приторная и тошнотворная.
– Видишь ли, в молодости я много путешествовал и однажды наткнулся на разлом в Китае, где нашел весьма необычную нефритовую чашу – уверен, ты ее видела. Она обладает способностью продлевать жизнь. Возможно, даже до бесконечности. Увидим. – Я вспомнила, как Лиззи сказала, что он ни капельки не постарел; потом подумала о седеющих волосах отца и о складках возле его губ.
Локк вздохнул и тихо произнес:
– Я попал в этот мир в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году в северной части горной Шотландии.
«То ли в Англии, то ли в Шотландии, не помню».
Я подумала, что вернулась к началу с собственного лабиринта. Я считала, будто понимаю, где нахожусь. Но теперь все странно исказилось у меня перед глазами, и я поняла, что продолжаю бродить по лабиринту, заблудившись окончательно.
– Вы и есть Основатель, – прошептала я.
И мистер Локк улыбнулся.
Я попятилась и, споткнувшись, вцепилась в шерсть Бада.
– Но как вы… Нет. Неважно, мне все равно. Я ухожу.
Я нашарила газетные страницы, крепко сжимая ручку дрожащими пальцами. Бежать, бежать отсюда. Мне надоели этот мир и его жестокость, его чудовища, предательства и дурацкие места для цветных в дурацких поездах…
– Так вот как ты это делаешь? Какие-то волшебные чернила? Слова на бумаге? Мне следовало сразу догадаться. – Голос Локка звучал добродушно и довольно спокойно. – Нет уж, милая.
Я подняла на него взгляд, уже поднося раздвоенный кончик к странице…
…И глаза Локка поймали меня, как два серебряных крючка.
–
Ручка и бумага выпали из моих рук.
Локк поднял их, спрятал ручку в карман сюртука, порвал газету и выбросил куда-то мне за спину. Клочки затрепетали, опускаясь на траву, словно бело-желтые мотыльки.
– А теперь ты меня выслушаешь.
Кровь лениво и громко пульсировала у меня в висках. Мне казалось, что я застыла – невезучая доисторическая девочка, навечно вмерзшая в ледник.
– Когда ты дослушаешь до конца, ты осознаешь важность дела, которому я посвятил всю жизнь. И, надеюсь, поймешь, как можешь помочь мне.
И я выслушала – не могла не выслушать, ведь его глаза вонзились в меня, словно крючки, словно ножи, словно когти.
– Как там у вас принято начинать рассказ? Жил-был однажды очень несчастный мальчик. Он родился в ужасном, жестоком, злом мире. Этот мир был настолько поглощен убийствами, что даже не придумал себе имя. Позже я узнал, что местные жители в твоем мире называли его «Ифринн», и вполне справедливо, потому что тот мир и впрямь был воплощением ада. Если представить, что в аду темно и холодно.
Его акцент постоянно менялся, а сухой повествовательный тон чередовался с горечью и гневом. Казалось, мистер Локк, рядом с которым я выросла – его голос, его манеры, его осанка, – был лишь маской, за которой пряталось нечто более древнее и странное.
