– Этот несчастный мальчик успел сразиться в четырех битвах еще до того, как ему исполнилось четырнадцать. Можешь себе представить? Мальчики и девочки, одетые в облезлые шкуры, полудикие, снующие под ногами у солдат, как голодные падальщики… Нет, конечно, не можешь.
Мы сражались за жалкие подачки. За несколько заснеженных акров охотничьих угодий, за слухи о кладе, во имя чести. Иногда мы вообще не знали, за что сражаемся. Просто наша предводительница так приказала. Как же мы ее любили. Как же мы ее ненавидели.
Наверное, выражение моего лица изменилось, потому что Локк рассмеялся. Это был самый обычный смех, все тот же добродушный хохот, который я слышала сотни раз, но теперь волоски у меня на руках встали дыбом.
– Да, и то и другое. Всегда. Думаю, примерно такие же чувства ты испытываешь ко мне, и не думай, насколько это иронично. Но я никогда не проявлял к тебе жестокости, как наши правители к нам. – Теперь его тон стал почти взволнованным, как будто он боялся, что мне или даже нам обоим покажутся неубедительными его слова. – Я никогда не принуждал тебя ни к чему, что не было бы в твоих интересах. Но в Ифринне нас
Я на слух уловила в словах Локка эту выпирающую заглавную «В», чей силуэт отбрасывал выпуклую тень, но пока не понимала ее значения.
– Нужно было начать с Врожденного права. Все-то я перепутал. – Локк стер капельки пота с верхней губы. – Оказывается, рассказывать истории не так просто, а? Итак, Врожденное право. В шестнадцать – семнадцать лет у некоторых детей в Ифринне может проявиться, м-м, необычная особенность. Поначалу они кажутся обычными задирами или просто обаятельными детишками. Но на самом деле они обладают очень редким талантом: способностью править. Подчинять людей, делать их волю податливой, как железо в кузнечном горне… и еще у них особенные глаза. Это последнее подтверждение.
Локк наклонился ко мне, широко раскрыл глаза, чтобы я могла рассмотреть их льдистую радужку, и тихо произнес:
– Как назвать такой цвет? У нас он назывался словом, у которого нет эквивалента в английском языке. Оно означало особую разновидность снега, который выпал и повторно замерз, поэтому стал прозрачно-серым…
«Нет», – подумала я, но это слово прозвучало у меня в голове совсем тихо, будто кто-то вдалеке звал на помощь. Сломанный стебелек вонзился в мою босую ступню. Я надавила на него, почувствовала, как он сдирает с кожи верхний слой и как воздух щиплет ранку.
Лицо Локка все еще было рядом с моим.
– Ты, конечно, давно знакома с Врожденным правом. Ты была такой своевольной малышкой.
«Как железо в кузнечном горне». Я на мгновение представила себя оранжевым куском металла на наковальне, на который раз за разом опускается молот…
Локк снова выпрямился.
– Врожденное право – это приглашение править. Мы должны были либо вызвать нашу предводительницу и помериться с ней силой воли, либо уйти и сколотить собственный жалкий клан. Я бросил вызов этой старой ведьме сразу, как только смог, победил, оставив ее плачущей и сломленной, и закрепил за собой Врожденное право в шестнадцать лет. – В его голосе слышалась самодовольная жестокость. – Но в том мире нет постоянства. Все новые кланы, все новые лидеры, все новые войны. Мне хотели бросить вызов. Против меня поднимались несогласные. Однажды ночью случился очередной налет, и я проиграл состязание воли. Я сбежал и… Ты уже знаешь, что я нашел.
Мои губы беззвучно шевельнулись: «Дверь».
Он снисходительно улыбнулся.
– Верно. Трещину в леднике, которая вела в другой мир. О, какой это был мир! Изобильный, теплый, населенный слабыми людьми, которые поддавались мне с одного взгляда, – все то, чего не было в Ифринне. Через несколько часов я вернулся к разлому и голыми руками превратил его в гору камней.
Я ахнула и широко раскрыла глаза. Локк фыркнул.
– Что? Думаешь, мне следовало оставить проход открытым, чтобы какой-нибудь ублюдок из Ифринна пролез сюда вслед за мной и уничтожил мой чудесный нежный мир? Нет уж.
Он строил из себя надежного и благородного пастыря, который заботится о грешной пастве. Но сквозь его проповедь проглядывало что-то еще, какой-то животный ужас, подобный тому, который испытывают загнанные в угол псы и тонущие люди.
– Вот о чем я тебе говорю, Январри. Ты называешь их «дверями», как будто это нечто будничное и необходимое, но ты ошибаешься. Через них в мир проникают опасные явления.
«Такие, как вы. Такие, как я?»
