– У-гу, у-гу! – согласилась сова. – Могу в любой! Хочешь голубое платье, как у цапли? Хочешь узорчатый наряд, как у сокола? Хочешь пёстрый, как у дятла?
– Нет, выбери для меня цвет совсем невиданный, чтобы я не был похож ни на какую другую птицу на свете!
Снял с себя ворон свой белый наряд, оставил его сове, а сам улетел.
Думала-думала сова, какой цвет самый невиданный, и выкрасила платье ворону в чёрный-чёрный цвет, чернее угля, чернее туши.
Страшно рассердился ворон. С той поры как увидит он сову, так и бросится на неё.
Вот почему сова день-деньской прячется в дупле. Не показывается она на свет, пока ворон летает.
В старину, в далёкую старину, как-то раз под вечер шло у цикад большое веселье.
Вдруг одна из них жалобно заверещала:
– Ой, больно! Ой, не могу! Ой, в животе рези!
Поднялся переполох. Видят цикады, что совсем плохо дело, и решили скорее послать за врачом. Тут заспорили они между собой: «Пошлём ту, нет, лучше эту…»
А самая старая и мудрая цикада посоветовала:
– Надо сороконожку послать. У неё ног много, она скорее всех добежит.
Попросили цикады сороконожку сбегать за врачом, а сами стрекочут возле больной:
– Потерпи немного, потерпи, потерпи!
Время идёт, больная стонет, а врача всё нет как нет. Полетели цикады посмотреть, не вернулась ли сороконожка к себе домой. Видят они: сидит сороконожка, обливаясь потом, на пороге своего домика, а перед ней – ворох соломенных сандалий.
Спросили её цикады:
– Что же врач так долго не идёт?
А сороконожка в ответ:
– Не видите разве, я спешу изо всех сил. Как надену сандалии на все свои ноги, так сразу же и побегу за врачом.
Тут только догадались цикады, что сороконожка ещё обувается в дорогу.
Как-то раз жаба и краб шли вместе по дороге. Вдруг навстречу им скачет лошадь во весь опор.
– Ай, задавит! – испугался краб. – Спрячемся скорее в камнях!
Надулась жаба и пыхтит:
– А мне-то что? Прячься, если хочешь. Я как прыгну, от любого коня ускачу.
Спрятался краб в камнях, а жаба осталась посреди дороги. Но не успела отпрыгнуть она в сторону, и лошадь больно ударила её копытом.
– Говорил я тебе! – упрекает жабу краб. – Так нет же! Вот теперь на кого ты похожа! Совсем тебя расплющило: глаза на лоб вылезли.
– Ничего они не вылезли, – стоит на своём жаба, – это я от злобы сама так вытаращилась! И с дороги я нарочно не сошла, могла бы лошадь-невежа и стороной объехать!
С той самой поры у жабы глаза навыкате.
В старину, в далёкую старину, у собаки было всего три ноги: две передних и одна задняя. На трёх ногах далеко не ускачешь. Пришла собака к старшему из богов и просит:
– Нос у меня хороший, чует любую дичь; уши хорошие, слышат каждый шорох; но к чему они, если мне на трёх ногах никого не догнать? Будь милостив, сделай мне четвёртую ногу!
Видит бог, и правда: у собаки от голода бока впали. Пожалел он её и слепил ей из глины ещё одну заднюю ногу.
Бережёт эту ногу собака. Каждый раз, как остановится у куста или около забора, высоко задирает её кверху, чтобы не размокла. Боится, не пришлось бы снова на трёх ногах ковылять.
В старину, не слишком от нас отдалённую, жил в уезде Катано провинции Кавати некий человек по имени Санэтака, носивший звание Биттю-но ками, правителя округа Биттю, и владел он несметными богатствами. Было у него всего вдоволь, ни в чём не терпел он недостатка.
Человек он был возвышенных мыслей: любил музыку и поэзию. Когда расцветали вишни, то под сенью их ветвей грустил он о том, что скоро осыплется непрочный вишнёвый цвет, слагал стихи и любовался спокойным весенним небом. Супруга его любила читать сборники стихов – Кокинсю94, Манъёсю95, повесть Исэ-моногатари96 и романы того времени. Глядя на полную луну, вздыхала она, что рассвет прогонит ночь. Ничто не омрачало их сердец. Жили они в полном согласии, неразлучные, как пара мандаринских уток.
Одного только не хватало супругам для полного счастья: не было у них детей. День и ночь печалились они об этом, и вот наконец посетила их нежданная радость: родилась у них дочка. Не выразить словами, как обрадовались отец и мать. Безмерно берегли они её и лелеяли. Утром и вечером молились богине Каннон, совершали паломничество в Хасэ97, моля о благополучии и счастье своей дочери.
Так безмятежно текли месяцы и годы. Но когда исполнилось химэгими98 тринадцать лет, матушку её посетила вдруг тяжёлая болезнь. Чувствуя, что не сегодня завтра покинет этот мир, призвала она к себе свою дочь и, поглаживая её волосы, блестящие, нежные, как листья весною, вздохнула:
– Увы, жестокая судьба! Не дождалась я, чтоб исполнилось тебе лет семнадцать-восемнадцать, не успела выдать тебя замуж… Тогда бы умерла я со спокойным сердцем… Да не сбылось это, оставляю я тебя, малолетнюю… – И при этих словах полились у неё слёзы.
Химэгими тоже заплакала вместе с матерью.
