– Скорее, нагрей воду! Подай горячей воды! – кричат на неё слуги.
Только начнёт смеркаться, как уже приказывают:
– Подкидывай хворост! Нужна горячая вода омыть ноги господину. Эй, Хатикадзуки, живее!
Подкладывая хворост в печь, грустно жаловалась усталая девушка на свою судьбу:
«За какие грехи в прежних моих рождениях105, – вздыхала Хатикадзуки, – послана мне эта злосчастная доля? Долго ли мне томиться в этом грустном мире? Печаль жжёт меня, словно огонь в печи».
Горой навалится на грудь горе, рукава так влажны, словно смочила их волна на морском побережье, слёзы льются ключом, но нет ключа отпереть родные двери. Жизнь, словно росинка, повисшая на самом кончике лепестка, вот-вот исчезнет.
Сложив такие стихи, девушка вновь торопилась нагреть воды.
А надо сказать, что у господина тюдзё было четверо сыновей. Трое старших уже обзавелись своей семьёю.
Младший по имени Ондзоси, носивший звание сайсё106, был очень хорош собою, приятен и мягок в обхождении, и все говорили, что напоминал он знаменитых красавцев древности: принца Гэндзи107 и Аривара-но Нарихира.
Юноша любил всё прекрасное. Весной он проводил свои дни под сенью вишен в цвету, грустя о том, что так скоро они облетят. Летом влекли его сердце листья на дне прозрачного потока. Осенью он любовался садом, усыпанным алыми листьями клёна, и всю ночь до рассвета не сводил глаз с полной луны. Зимою печалился о мандаринских утках, глядя, как дремлют они неверным сном среди камышей на краю пруда, подёрнутого ледком.
Но не было у него жены, некому было подстелить ему свой рукав в изголовье. Одинокий, он следовал только прихотям своего сердца.
Однажды случилось так, что госпожа и её старшие сыновья давным-давно искупались в горячей воде, один лишь Ондзоси запоздал. Уже смеркалось, когда он прошёл в баню. И вдруг услышал он нежный голос Хатикадзуки:
– Я сейчас налью чистой воды для вашей милости.
Когда же начала она наливать воду, удивительная красота её рук и ног ослепила юношу. Ему казалось, что он видит чудо.
– Послушай, Хатикадзуки, кругом ни души, стесняться некого. Помой мне спину, прошу тебя.
Вспомнила девушка своё прошлое. Ей ли быть простой прислужницей в бане? Но как ослушаться приказа господина? Нехотя пришлось войти в баню.
Увидев девушку, Ондзоси подумал:
«Невелика, говорят, провинция Кавати, но женщин в ней много. Однако, сколько ни встречал я тамошних уроженок, ни одна из них не могла сравниться нежной прелестью с этой девушкой. Когда был я однажды в прекрасной нашей столице, видел я, как цветут вишнёвые сады возле храма Ниннадзи. Всегда там толпилось множество людей высокого звания, воинов, слуг и крестьян из соседних деревень; перед воротами храма был людный базар; но и там, среди всей этой толпы, не видел я ни одной девушки, подобной Хатикадзуки. Нет, нет, что б там ни было, а мне уж не найти в себе силы отказаться от неё».
И он воскликнул:
– Слушай, Хатикадзуки! Я полюбил тебя! Доверься мне. Наш союз будет так долговечен, как долго живут черепахи в заливе тысячелетних сосен. Отныне и навеки, Хатикадзуки, мы будем неразлучны, как соловей и слива в саду.
Но девушка не дала ответа. Ондзоси стал говорить снова:
– О, я ведь не река Тацута108. Прочна и никогда не порвётся парча моей любви. Сердце моё никогда не устанет любить тебя, если даже скажут твои уста «нет». Суровость твоя горька мне, но верю я: суровых гор камни – опора могучих сосен. Но кто знает, может быть, рука другого уже пробудила звуки в струнах забытой цитры. Если есть на свете такой счастливец, я погибну от мук неразделённой любви, но не буду роптать на тебя. Ответь же, ответь мне!
Как молодой конь, вскормленный в открытом поле, страшится, даже повинуясь любимому господину, войти в стремнину Имосэ – «Реки Супружеского счастья», так и Хатикадзуки медлила в нерешительности. Она застыдилась, услышав слова о другом счастливце.
– Порвались поющие струны, – наконец сказала она, – и никто не старается пробудить их к жизни. Печалюсь я в моей трудной доле о том, что безвременно умерла моя мать, а я ещё живу. Обречена я жить в этом грустном мире, и даже не смогла я надеть чёрной монашеской рясы. Вот о чём скорблю я день и ночь.
Услышав её слова, сайсё подумал: «О, это прямой отказ!» – и начал уговаривать девушку нежнее прежнего:
