– Она мне нужна, – Лиетт взяла себя в руки, отдышалась, вернула во взгляд сталь. – Она мне нужна, Сэл. Она слышит песнь.
Я сощурилась. Стиснула зубы. Не опустила меч.
Но и не ударила.
Так что… прогресс.
– Революционеры не слышат, я тоже, – продолжила Лиетт. – Но маги могут. Она может. Как только она начала слушать, мы сумели вытащить из Реликвии вот эту штуку, – Лиетт указала на банку. – Она мне нужна, Сэл. Она нужна нам.
– Найдешь себе нового скитальца, – прорычала я. – На одного я по пути уже наткнулась.
– Тенка не подойдет.
– И тогда на кой ляд вы его тут держите? Что, лижет отменно или…
– Нет.
Голос Дарриш. Изнуренный, дрожащий. Она поднялась на ноги, взглянула на меня – медленно, будто обнажила клинок.
– Тенка не слышит песнь. Не так, как я, – Дарриш смутным жестом указала на свое ухо. – Он различает что-то, но… неправильное.
Все это вряд ли интересовало меня больше, чем затыкать ее мечом до смерти. Однако Лиетт по-прежнему не двигалась с места.
– Мы слышим каждый свое точно так же, как и видим, – продолжила Дарриш. – Тенка различил нечто злое, нечистое, словно ругань. А я… – Она коснулась груди ладонью, втянула воздух. – Я слышала нечто холодное, словно оно тянулось внутри меня и…
Дарриш умолкла, ее губы дрогнули, будто слова на языке причиняли ей боль. Она покачала головой.
– Это не магия, Салазанка, – тихо произнесла Дарриш. – Не взрывы, не полеты, не сотканные кошмары. А нечто… большее. Она не просто уничтожает… она изменяет. Звуки. Образы. Саму себя. Ни в Шраме, ни в Революции, ни в Империуме нет механизма или магии на то способных.
Дарриш нежно улыбнулась. Не мне. Больше не мне.
Мне она больше не улыбнется.
– Что бы ты ни слышала о Реликвии, что бы ни знала, – прошептала Дарриш, – этого недостаточно. Никаких наших знаний не хватит. С ней, с тем, что внутри нее, мы сможем все изменить.
Она взглянула на меня. Нет. Она смотрела мимо меня. Сквозь. На то, что не было так страшно изломано, чему она не пела по ночам, иному.
– Мы сможем изменить мир.
Как я сказала, продержишься в нашем ремесле с мое, успеешь перевстречать злодеев на любой вкус. Но достаточно повстречать всего одного, чтобы понять следующее – они все жаждут великих вещей. И я сейчас не про золото и оружие, хотя этого они все тоже, несомненно, хотят.
Всякий злодей – главарь, барон, убийца, браконьер и скиталец – хочет изменить мир. Они желают жить в памяти дольше, чем страх, который сами же сеяли, оставить в мире след глубже, чем способны взрезать их клинки. Они пробуют все – магию, алхимию, милостыню, завоевания.
Но в итоге…
– А кому ли не срать?
Мы все сводимся к телам, которые оставляем после себя.
– Сэл.
Лиетт произнесла мое имя. Еще час назад я убила бы, лишь бы услышать его из ее уст. Но сейчас мой меч был опущен, взгляд устремлен на Дарриш, а в груди поселился холод.
– Что, блядь, вы думаете, сможете изменить?
– С Реликвией, – начала Дарриш, – мы сможем…
– Нахер эту Реликвию. На хер то, что в ней. Что ты, Дарриш Кремень, сможешь изменить?
Она нахмурилась.
– Я не…
– Что, собираешься положить конец войнам? Накормить голодных? – У меня задрожали губы. К глазам подступила влага. – Исправить это?
Я подняла руку.
Я оттянула ворот.
Я дала ей увидеть свое последнее воспоминание о ней.
Дарриш съежилась, словно один вид извивающегося от ключицы до живота шрама причинял ей боль. Хорошо. Я хотела, что он причинял ей боль. Я хотела отточить этот шрам – ту ночь, то мгновение, когда она отвернулась от меня – до бритвенной остроты, вонзить Дарриш в грудь и оставить, чтобы она видела его каждый день, когда просыпалась.
– Посмотри на меня, Дарришана, – прорычала я. – ПОСМОТРИ.
Она послушно перевела взгляд. Трепещущая. Дрожащая. Слабая.
– Может, ты ее и одурачила, заставила поверить, что тебе не плевать на мир…
– Я никого не дурачила, – попыталась возразить Дарриш.
– ЩАС, БЛЯДЬ, ГОВОРЮ Я! – взревела я. – Ты можешь обманывать ее, Революцию, себя, да хоть весь сраный мир, если тебе так угодно. Все твои замыслы, речи, надежды ни хера не значат. Можешь спасти всех детишек, остановить все войны, поселить в каждый дом по щеночку, и ты все равно ничего, мать твою, не изменишь.
Лицо горело. Я не заметила, когда оно вспыхнуло. И не знала, когда по щекам успели потечь слезы.
– Ты отняла у меня небо, – прошептала я. – Ты отняла у меня все. Этого не изменит ничто.
Дарриш с трудом сглотнула, открыла было рот для ответа, но не нашла его – только противный кислый вкус на языке да пустой вздох. Мена, отданная ради магии, я знала, заставляла ее чувствовать каждую рану как свежую, даже любую давнюю. Но мне было плевать.
Все равно ей не так больно, как мне.
И не будет так больно, как от этого.
– А вот он – может.
Я ощерилась, подняла меч. Дарриш отступила на шаг, в ужасе распахнув глаза. Я хотела было замахнуться и вдруг поняла, что не могу – на моем бицепсе вдруг повисла крошечная, разъяренная девушка.
– Беги, – скомандовала Лиетт, бросая на Дарриш встревоженный взгляд поверх моего плеча. – УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!
