Я ее не слышала. Я не слышала ничего. Даже не видела. Зрение и слух, раны, обиды, боль, милосердие, слезы и кровь, которые я из-за нее проливала, все, что она мне говорила в те времена, когда мы еще понимали друг друга, сошло с меня сброшенной кожей, пока не остался лишь клинок в руке, механически бьющий в попытке найти прореху.
И она.
– Сэл, стой!
Дарриш Кремень. Которая ложилась головой мне на грудь и слушала сердцебиение.
– Стой! Прошу, остановись!
Дарриш Кремень. Первая из тех, на чей взгляд на меня мне не было плевать.
– ПРОШУ! ПРОШУ, СТОЙ!
Дарриш Кремень.
Которая отвернулась от меня ночью, когда они отняли мое небо.
И ничего не сделала.
Я ее любила. И чтобы хоть что-то вновь обрело смысл, я должна была ее убить.
И я продолжала рубить. Я продолжала резать. Я продолжала сечь и колоть, и бросаться и телом, и сталью на ее стены. Они все так же мерцали, но с каждым разом становились все слабее. С каждым разом она отшатывалась назад.
Щитовая магия не принадлежит к высоким искусствам. Умение призывать непробиваемые стены в мгновение ока впечатляет. Однако Госпожа берет за это крайне высокую плату – способность исцеляться. И я не имею в виду то, сколько ударов ты выдержишь; Госпожа просит куда больше. Она отнимает способность прощать, забывать, оставлять прошлое позади. Каждый клинок, каждая пуля, отскочившие от барьеров – это воспоминание, от которого не спрятаться, ошибка, которую никогда не пережить. Такое сильно вредит разуму – человек начинает зацикливаться лишь на плохих исходах. Для некоторых щитников последствия становятся слишком тяжелы, и чем дальше, тем труднее продолжать.
А Дарриш держалась уже долго.
Поэтому я продолжала рубить. Лиетт вопила, умоляла. Дарриш пятилась и наконец рухнула на колени. Я не думала ни о чем, кроме как всадить в нее клинок, не видела ничего за блеском стали, не слышала ничего за звоном металла.
– Ты ее ненавидишь. Почему?
И этого.
– Скажи мне. Скажи, что она сделала. Кто она такая.
Голос. Ощущение. Холодная, жуткая речь, пробирающая до нутра. Я едва ее чувствовала, едва слышала. И даже не думала.
– Расскажи мне. Покажи. Дай мне знать. Мне нужно знать.
Если бы я знала, что это, то задумалась бы.
– СЭЛ!
Я слишком устала, чтобы продолжать размахивать мечом, сквозь холод наконец просочилось изнурение. Или, может, это голос заставил меня услышать. Или еще какое магическое дерьмо из-под птицы, не знаю.
Я поняла только то, что на минуту залипла. И этого хватило, чтобы все вернулось.
Дарриш на полу, зажмурившись, хватала воздух ртом. Лиетт висела у меня на руке, всеми силами пытаясь оттянуть меч назад. И я. Я и мой клинок.
Как всегда.
– Лиетт, отпусти, – потребовала я.
– Не могу, Сэл, – охнула та в ответ. – Пожалуйста. Я не дам тебе ее убить.
– Ты ее не знаешь.
– Она помогает нам, Сэл. Она помогает всем. Она…
– ТЫ ЕЕ НЕ ЗНАЕШЬ.
Я рывком развернулась. Меч выпал из рук, загрохотал по полу, а я схватила Лиетт за плечи, дернула к себе так близко, что увидела на ее линзах брызги своей слюны. Но по-другому было никак. Я не могла придумать, как еще заставить ее понять.
– Ты не знаешь, кто она такая! – крикнула я. – Ты не знаешь, кем она была! Ты не знаешь, что она сделала!
– Что?! – взвизгнула в ответ Лиетт. – Ну что она сделала, Сэл?!
– Она… она…
Больно говорить. Больно думать. Больно думать обо всем, кроме того, чтобы поднять меч.
– Не сделала ничего.
Дарриш привалилась к стене, тяжело дыша и силясь подняться на ноги. Ее лицо искажала гримаса агоний прошлого, тело содрогалось, и она взглянула на меня глазами, лишенными света, радости, всего, кроме глубокой, покорной усталости – глазами, что сверкали в темноте той ночи.
– Ничего, – повторила Дарриш. – Когда должна была сделать хоть что-то.
Я подхватила меч, прищурилась.
Когда повстречаешь их достаточно, то поймешь, что злодеи бывают на любой вкус: тут тебе и главарь бандитов, у которого мечты длиной с клинок, богатый барон, у которого цель оправдывает средства, и, временами, раскаивающееся чудовище.
Вот их я люблю меньше всего.
Я слышала, как эти жалостливые разглагольствования срываются с сотен губ, и с каждым разом нахожу их все более утомительными. Иногда ноют, дескать, это не они такие, жизнь такая, иногда винят матерей, жен или любовей, которых думали, что заслужили. А иногда просто умоляют. Но какие бы красивые слова они ни выбирали, их ждет один конец.
Единственное, что утешит Дарриш Кремень по дороге к черному столу – это понимание, чем она это заслужила.
Вот и молодец.
Я обхватила эфес обеими руками, занесла меч над головой, в то время как Дарриш склонила свою, и я приготовилась проломить ее насквозь так, чтобы вытекла вся кровь до капли, обагряя пол, и туда же рухнуло безжизненное тело, заполненное лишь сожалением.
– СТОЙ!
Само собой, кое-кому просто вот надо было взять и все испортить.
Клинок замер в паре дюймов от груди Лиетт. Она стояла, вклинившись между Дарриш и моей сталью, с раскинутыми руками и блеском в глазах. Во взгляде, я видела это за стеклами ее очков, плескался страх.
Как у зверька.
Как будто думала, что я бы ее убила.
