Но фон Штирлицу здесь нравилось. Лаборатория его была в высшей степени укомплектована, в работе никто не притеснял его и не старался чрезмерно контролировать. По душе ему был и Император, несколько, может быть, и беспорядочный, но зато старающийся понять других и решить их проблемы. Ко всему прочему, у него самого было дело, где врач мог значительно ему пособить. Высочайший Советник, здравомыслящий и всегда спокойный нравом, тоже не вызывал неприязни. Единственные неудобные отношения завязались у Отто с императорским духовником. Врач думал об этом не раз, но всегда приходил к единственному выводу – поведение Теодора непомерно раздражало. Его высокомерное недоверие и неразумное упрямство выводили из себя. Фон Штирлиц давным-давно уяснил для себя – Достий принадлежит святому отцу. Вмешиваться в это было бы абсолютно бессмысленно и непрактично. Но и идти на примирение с таким твердолобым противником казалось Отто верхом неразумности. Даже при том, что сама их вражда была неразумна, однако, с ней ничего нельзя было поделать. Сам Достий смотрел на врача с затаенной жалостью и силился изобразить дружеское расположение. Фон Штирлиц и сам был бы рад демонстрировать окружающим положительный настрой, завоевывая тем симпатию и расположение – но сейчас его окружала пустота, да и душевных сил на подобную демонстрацию не было.
Со своими родственниками и друзьями в Конгломерате он по-прежнему не связывался, хотя и испытывал таковое желание. Притом желание настолько сильное, что он бы обрадовался обществу даже тех людей, что отвернулись от него, предпочтя безопасность верности. Он понимал своим трезвым и прагматичным рассудком врача, что они, эти люди, прежде делившие с ним работу и досуг, пеклись о безопасности, собственной и своих близких. Было время, когда он мучительно клял их и давал себе слово никогда больше не подать им руки, однако горечь прошла, уступая место холоду одиночества. Прежде, живя в Фолльмонде, ему хотелось оказаться в обществе. Теперь же, будучи жителем шумного и людного дворца, он осознал, как глубоко одиночество может быть на самом деле. Его всегда окружали люди – самые разнообразные, образованные и не очень, достойные и смехотворные, те, кто вызывал его симпатию и уважение, и те, кто вызывал отторжение. Однако для всех них Отто фон Штирлиц был чужаком, человеком, прибывшим из-за границы, не имеющим для них никакого значения. Даже те люди, кто знали о нем немного больше – даже они сторонились врача. Император был человек занятой, и Отто отлично понимал это, однако вместе с тем знал, что для близких людей тот доступен едва ли не ежедневно. Императорский Советник, правая рука монарха во всех делах, был затворником, и врач наблюдал его исключительно в компании Наполеона. Что же до пресвитеров... Об этих двоих Отто не хотелось думать, хотя не проходило и дня, чтобы он не вспоминал старую, подернувшуюся патиной времени, но еще бередящую его историю.
Что стоило ему настоять на своем, не позволить совершиться тому, что он и сам не одобрял? Как вышло так, что он все же пошел на поводу, дал провести себя трескучей болтовней, соблазнился лестной перспективой?.. Он сам не мог дать себе в том ответа, и сейчас, будучи предоставленным самому себе, раз за разом возвращался к этой истории, как к поворотному пункту и силился отыскать ответы на вопросы, что не позволяли ему, человеку, в общем-то, достойному, уснуть ночью с чистой совестью.
Он вспоминал о доме, и об оставленных там людях, прежде бывших близкими. Их лица виделись ему в ночных тенях, и с удивлением Отто обнаружил, что не все из них он способен припомнить в точности. Увы, он не знал, что произошло даже с теми из них, с кем его связывали кровные узы. С того тягостного дня, когда он решительно отказался сотрудничать с властями Конгломерата, между ним и соотечественниками будто бы выросла невидимая стена.
Это отчуждение мучительно длилось до сих пор, и Отто даже не знал, как отреагировали его родные на его смену гражданства и получение такой важной должности при дворе. Обвинили бы они его снова в предательстве родной страны, или что-то все же понятно стало и им в этой разлуке?
Этот вопрос тоже по сей день оставался без ответа.
