От Джека не было ни весточки, что не удивляло. Уже не было меж ними ничего, что заставляло бы держаться вместе. Кроме одной неудобной тайны. Зная хитрость и предприимчивость журналиста, Отто был готов к тому, что его старания по уничтожению фотографий и негативов вполне могут пройти даром. Но Джек уже год как молчал. Разумеется, если не считать его заметок в “Имперском Вестнике” по поводу далекой страны, в которой он оказался. Фон Штирлиц не слишком-то интересовался таинственным Нихоном, но имя журналиста однажды невольно заприметил, когда пролистывал газету. Они с Лондоном, заметил врач, в чем-то были схожи, хотя бы в том, что оба не мыслили своей жизни без работы, и имели счастье отдавать этой работе большую часть своего времени. Неизвестно было, чем еще кроме журналистики занят Джек, и приносит ли ему это радость. Но про себя Отто мог сказать с полной уверенностью – сколь бы удачно ни складывалась его деятельность на профессиональном поприще, остальные его жизненные обстоятельства могли бы стать лучше.
Одним словом, жизнь его была вполне спокойна, хоть в ней многого и не доставало. Такую жизнь было за что ценить, если бы не это зыбкое, чуть отчужденное от окружающих положение. Фон Штирлиц хотел бы сблизиться с этими вполне симпатичными ему людьми, избыть недоразумения и недомолвки, но пока он чувствовал себя словно комета, пересекающая созвездие. И хотелось бы ему стать одной из звезд, да не за что было зацепиться.
-Мой Император, я требую политического убежища.
Наполеон оторвался от какого-то письма и с недоумением воззрился на своего Советника.
-Что случилось?
-Виконт, – Бальзак вошел, запер за собою дверь и устало покачал головой. – Кое-кто сообщил мне, будто сей достойный муж поджидает меня у моего кабинета, и я ставлю вас в известность, что намереваюсь пересидеть тяжелую годину в этих стенах.
-О боже, – Император рассеянно опустил недочитанное послание на стол с трудом борясь с желанием расплыться в улыбке, и все же проигрывая ему. – А зачем ты понадобился Гаммелю, душа моя?
-Насколько я понял, он намеревается посвятить меня в подробности своих первых шагов на ответственном посту, а заодно спросить моего мнения об отчетных ведомостях Синода.
-Так поди скажи ему свое драгоценное мнение, уважь прокурора – это разве тебе трудно?
-Пускай пришлет мне свои бумаги по почте, – неумолимо поджал губы Бальзак.
-Ты совершенно зря так беспокоишься, – покачал головой правитель. – По-моему, ты ему очень нравишься: иначе зачем бы он стал оказывать тебе внимание?
-Я ума не приложу, зачем, мой Император. Вынужден сознаться, это для меня вопрос без ответа.
-Ну так я тебе скажу: Гаммель определенно симпатизирует людям вроде тебя, Макса или вот той же старушки Инспекто – ты только вспомни какая она грымза!.. Вобла сушеная, а не женщина… Я так понимаю, прокурора привлекают те, кто столь разительно отличен от него самого. У него благородное, хоть и излишне впечатлительное сердце, он ценит ум и достоинство, и я не могу его за это винить. Почему бы тебе не попытаться с ним завязать дружбу?
Бальзак опустился на стул у окна, предварительно сняв с него стопку перевязанных бечевкой бумаг и отложив на подоконник.
-Потому что я чувствую себя беспомощным, вот почему. Вы уже однажды советовали мне наладить взаимоотношения с канцлером, и это не окончилось ничем хорошим: даже переписываться для нас мука, и я вынужден был просить вас избавить меня от этой повинности.
-Баль, – терпеливо вздохнул Император. – Но Гюго и Гаммель разные люди.
-И я даже не знаю, кто из них хуже…
-Любовь моя, в этом и заключается суть общения с людьми. Человек ищет, пробует каждого на зуб, а не ждет у моря погоды: когда там к его берегу прибьет кого-то, кто его более или менее устроит… – монарх запнулся, поймав выразительный – вернее, не выразительный, но ему отлично понятный – взгляд Высочайшего Советника. – Единственный способ узнать, можно ли доверять человеку – это доверять ему, Баль. Не выйдет – что ж, значит так тому и быть, но как же можно отказываться, еще даже не попробовав?
-Я ведь могу спрогнозировать, как будут развиваться события, на основе уже имеющихся у меня данных, – качнул головой Бальзак. – Не могу себе вообразить, ради чего мы могли бы начать с виконтом общение накоротке…
-Ради взаимного удовольствия, – немедленно просветил его Наполеон. – Он будет таскать тебя с собой по модным магазинам и вопрошать, идет ли ему или не идет новый наряд, а ты возводить глаза к потолку и взывать к его разуму. Вам обоим это занятие придется по вкусу, уж мне-то доподлинно это известно…
