-О боже, Теодор, когда бы он успел? – Бальзак сделал жест в сторону тела. – Посмотри, как он лежит: он же от двери всего несколько шагов прошел. Думаю, он двигался бы резвее, но его несколько шокировала открывшаяся панорама…
Да уж, подумал про себя Достий. Бог его знает, для какой цели этот несчастный сюда проник ранним утром, однако найти в постели Его Величества два обнаженных мужских тела, переплетенных в любовном объятии, он явно не ожидал…
-Тогда как ты можешь возводить напраслину, да еще и на покойного? – не отставал тем часом духовник. Голубые глаза его сейчас стали необычайно цепкими, губы побелели от напряжения.
-Как могу? – переспросил Советник. – Очень продумано могу, Теодор. Потому что ему уже все равно. А нам еще нет. И если для блага Его Величества потребуется на белое сказать черное, а на черное белое, не сомневайся – я не только сделаю это, но и докажу, что прав.
Вопреки ожиданиям Достия, который полагал, что уж после такой-то сентенции Наполеон равнодушным не останется, Император поднял руку, как бы прекращая поток словоизлияний.
-Ничего никому нельзя говорить, пока мы не поймем, зачем он приходил, – объявил он не терпящим возражений тоном. – Цель его визита не очевидна, и меня это беспокоит, – оратор заложил руки за спину, глядя себе под ноги. – Его отец вечером мне все кишки вымотал, – отстраненно заметил он. – Мы разошлись уж за полночь, не обогатив друг друга никакими ценными сведениями. И я не пойму, что хотел Генрих…
Достий передернул знобливо плечами: до того дико было слушать эти рассуждения, стоя подле усопшего. Одно только то, как непосредственно Его Величество именовал убитого им кузена по имени… Юноша припомнил, что, вроде бы, двоюродных и троюродных родичей у Императора было много, и почти все они – товарищи его детских игр. Стало быть, вот с этим самым Генрихом их государь в салочки играл, или в жмурки, а потом, спустя пару десятков лет…
-Полагаю, – снова заговорил Бальзак, – герцог не рассказал ему, зачем он приехал сюда и что собирается делать, однако его сын был человек неглупый, и решил все разведать сам…
-В моей спальне?!
-Это надежнее всего. Ваш кабинет тщательно охраняется, а в этом крыле караула нет, это всем известно. Полагаю, он рассчитывал покопаться в ваших бумагах, или еще что-то в этом духе. Однако войдя сюда, увидел… то, что увидел, и, вероятно, споткнулся, зашумел, и разбудил вас.
-Неплохая версия.
-Однако использовать ее мы не сможем.
-Почему?
-Нет доказательств, – Советник поджал губы, заложил руки за спину: жесты, предвещающие речь с пояснениями. – Как вы понимаете, я не могу свидетельствовать в пользу ваших слов, не вызвав кривотолков. Если вдруг я обнаруживаюсь в месте, подобном этому, в такой ранний час, это может говорить о трех вещах. Либо это было спланировано заранее и покойный – жертва политических интриг с нашей стороны. Либо я счел возможным наведаться к вам в неурочный час, желая сообщить нечто экстраординарное, а значит, есть повод для тревог. И, собственно, либо мы ночевали вместе, что мне, равно как и вам, совершенно не с руки обнародовать…
-Что ты намереваешься делать? – неожиданно сухо поинтересовался святой отец. Достий даже удивился, заслышав эдакий тон – как будто Теодор в одночасье проникся к собеседнику подозрением, и стал вести себя отстраненно.
-Вывернуть ситуацию наиболее выгодным образом, – кажется, совершенно не заметил этой перемены его голоса Бальзак. – Идеальным вариантом будет, если мне удастся представить эту историю как покушение или попытку кражи: тогда герцог и сам постарается, чтобы происшествие замяли.
-Так значит, – теперь голос духовника уже подрагивал, как тетива, перед тем как ее отпустят: Достий знал, потому что в деревне мальчишки мастерили луки и стреляли по набитым травой мешкам с грубо намалеванными мишенями. Он тоже пробовал. Тетива из крученых воловьих жил пребольно впивалась ему в пальцы, и все норовила слететь и счесать с предплечья кожу. Точь-в-точь как голос Теодора сейчас.
-То есть, один убил, а второй его покроет? Круговая порука, рука руку моет? Так?
-Нет, Теодор, не…
-Да, так.
Император, кажется, вынырнул из своей странной задумчивости. Теперь он глядел своему духовнику в глаза, подняв голову – разница в росте его не смущала.
-Да, именно так. Я убил – и, думаю, это не в последний раз – а Баль прикроет меня. И я благодарен ему за это!
-Но это – убийство! – воскликнул духовник, неприятно пораженный. – Во имя чего бы оно ни было – оно остается смертельным грехом, Наполеон!.. – Отец Теодор сжал здоровую руку в кулак, и взмахнул ею, будто вколачивая эту прописную истину в чужую голову.
-Это мой грех, – упрямо наклонил голову монарх. – Баль тут ни при чем, не приплетай его.
-Ты не понимаешь!.. – духовник закусил губу, видно, думая, как бы верно сказать то, что его мучило. – Он даже не задумывался: верно, неверно… Он просто слепо следует за тобой. Даже не пытается – а мог бы! – пробудить в тебе сожаление!
