Рита Сергеевна подлила себе в чашку воды из остывшего чайника.
— Хотите, подогрею? — предложила она.
— Спасибо, — поблагодарил я. — Мне уже пора… Скажите, это русская фамилия — Пе-ре-сле-ни?
— Почему вы спрашиваете? — В глазах брата появился легкий налет страха.
— Любопытства ради. Впрочем, если не хотите — не отвечайте…
— Нет, почему же? — Юрий Сергеевич встал из-за стола и, упершись в него пальцами, глядя на сестру, объяснил: — Я думаю, что корни итальянские. Но, во-первых, это все было давно. А, во-вторых, фамилию Переслени носил Ритин муж. А он, как вы знаете, уже лет пятнадцать назад отошел в лучший мир…
— Может быть, вы передадите Алексею что-нибудь на память из дома? — Рита Сергеевна опять обняла картонную коробку, прижав ее к груди.
— Пожалуйста, — согласился я. — А что именно?
— Можно расческу… — Она принялась торопливо перебирать бумаги, документы и вещи, лежавшие в коробке. — Нет, расческу я оставлю себе… Она еще пахнет Алешиными волосами… Вот, если хотите, его профсоюзный билет, а?
— Давайте. — Я взял зеленую книжечку из ее рук. — Алексею, если наша встреча состоится, будет приятно подержать его.
— Вот тут есть фотография, — показала Рита Сергеевна. — Алеше на ней всего лет пятнадцать.
— …Так что вы взяли с собой в Сан-Франциско профсоюзный билет, письмо от дяди и телефон любимой девушки? — спросил прокурор, демонстрируя профессиональную память и умение слушать.
— Да, — ответил я. — И еще текст Сухаревской амнистии. А любимой девушке вы позвонили?
— Конечно. Но ее не оказалось дома: Ирина отдыхала где-то на юге.
— Ну, не томите, — улыбнулся прокурор, — что же было в Сан-Франциско?
— Знаете, — сказал я, — это мне было надо вас расспрашивать, а не вам меня. Я же журналист. Вот уеду с пустым блокнотом, а виноваты будете вы.
— У журналистов, прокуроров, следователей и разведчиков, — заметил он, — есть одна общая черта.
— Это какая же?
— Все они душу готовы запродать ради интересной информации.
…Солнце взлетало над Сан-Франциско быстро-быстро, словно желтый воздушный шар. И уже часам к девяти утра город был до краев залит воскресным солнечным половодьем.
На западной его окраине шумел океан, тщательно вылизывая бежевые пляжи. Соленый ветер сквозняком носился по аккуратным улочкам, шумел в пальмовых листьях, гладил теплой ладонью лица людей.
Сан-Франциско показался праздником после долгих удушливых будней Нью-Йорка. Золотисто сияя в лучах спелого летнего солнца, он напоминал зрелую, налившуюся соками, готовую радостно треснуть от распирающих молодых сил желто-оранжевую дыню.
Схватив в аэропорту такси, я минут через тридцать оказался в центре города на 16-й авеню. Сбросив скорость до пятнадцати миль, водитель, плавно шурша шинами, заскользил по ней на ветхом "додже". Он нажал на тормоз напротив дома № 1221, и автомобиль легонечко качнуло, словно на волне. Я расплатился и вылез из него, чувствуя, как яростно стучат маленькие молоточки в висках. Взгляд мой магнитом притянуло окно на втором этаже компактного особнячка. В его обрамлении я увидел бледное лицо и два внимательных, настороженных глаза.
Молоточки заколотили еще отчаянней. Холодной ладонью я вытер с затылка теплый пот. Медленно поднялся по ступеням на второй этаж. Позвонил. Дверь открылась без скрипа. Я увидел то же лицо и те же голубые, ломающие встречный взгляд глаза.
— Здравствуйте, — сказал я на всякий случай по-английски, не будучи уверен, что передо мной Переслени. — Вы Алексей?
— Да, — ответил он и зачем-то провел ребром ладони по белесым, в проталинках, усам.
Я представился и протянул ему руку. Его пожатие было слабым, неуверенным.
Из соседней комнаты вышел Микола Мовчан.
— Хай, — сказал он и улыбнулся.
— Привет! — поздоровался я, но на сей раз по-русски. — Какими судьбами на западном побережье?
— Путешествую, — ответил он, пожав плечами.
Судя по этому беззаботному жесту, можно было подумать, что он здесь проводит каждое утро, а вечером возвращается на восток.
— Почему с Миколой ты говоришь по-русски, а со мной по-английски? — спросил Переслени. В голосе его сквозила смесь настороженности и обиды.
— Потому что с ним мы уже знакомы, — ответил я. — А тебя, Алексей, я знал лишь по фотографии. Боялся ошибиться.
— Проходи в ливингрум[27], — пригласил он, открывая массивную, кофейного цвета дверь.
Гостиная оказалась просторной светлой комнатой с камином, диваном и журнальным столиком. У широкого окна курил сигаретку чернявый крепыш лет двадцати пяти в потертых джинсах и нейлоновой куртке. Он поздоровался со мной, сунул в магнитофон кассету и прислонился спиной к белой стене. Через секунду запел Розенбаум:
— Пущай поет, — сказал крепыш. — Разряжает атмосферу.
— Мое появление сильно накалило ее? — спросил я. Мовчан дружелюбно улыбнулся. Крепыш, который, как выяснилось, работал каменщиком-строителем здесь же, в Сан-Франциско, сдвинул и без того сросшиеся черные брови.
