У камина стоял книжный шкаф, уставленный книгами на русском языке. Судя по названиям, почти все они были посвящены разным периодам российской истории. Автоматически взгляд сфокусировался на бежевой брошюрке, называвшейся: "Николай II — враг масонов № 1".
Я продолжал разглядывать обстановку.
Гостиную и кухню разделяла небольшая темная столовая. В самом центре овального обеденного стола красовалась соломенная ваза с ананасами и апельсинами. На краю лежала помятая банка кока-колы.
— Долго будешь в Сан-Франциско? — спросил Мовчан.
— Нет, — ответил я. — Думаю улететь одним из сегодняшних вечерних рейсов.
— Думаешь или улетишь? — не унимался он, вперившись в меня тяжелым взглядом.
— Улечу, сказал я.
Мовчан и чернявый крепыш заметно успокоились.
Дослушав песенку, Мовчан хлопнул в ладоши и резко встал с дивана.
— Ну, — сказал он, — нам пора. Дела, понимаешь…
— Понимаю, — согласился я.
— Ну, прощай! — Мовчан протянул руку.
Он еще раз улыбнулся и, обняв крепыша за плечи, вывел его из гостиной. Через минуту хлопнула входная дверь.
Переслени вернулся в комнату, поменял кассету в магнитофоне. Уменьшая громкость, спросил:
— Что же тебя все-таки интересует?
— Твоя жизнь, — ответил я.
— Как видишь, — он иронично-удовлетворенно обвел глазами свою квартиру, — живем — хлеб жуем. — И засмеялся, руменея в скулах.
— Да, — согласился я, — квартирка и впрямь недурная. А где же гараж с машиной?
— Сейчас, видишь ли, их нет… — уклончиво ответил Алексей. — А откуда тебе известно об этом?
— Рита Сергеевна показала фотографию: ты на фоне машины и гаража. В письме ты тоже, если помнишь, об этом писал.
— Как мама? — вдруг спросил он, глядя в окно, нервно кусая ноготь.
— Юрий Сергеевич сказал, что за последнее время она сильно сдала. Я был у них перед отлетом из Москвы.
— Бедная моя мама… — Переслени подошел вплотную к окну, положив на стекло ладони, прильнув к нему щекой. Постоял так с минуту, резко повернулся:
— Садись на диван, — сказал он. — У нас времени мало: скоро Ленка придет — не даст нормально поговорить.
— Жена твоя? — спросил, вспомнив про Ирину.
— Подруга… — махнул он рукой. — Жена… Какая разница. Так, живем вместе. Потом поглядим-посмотрим.
— Это все ты читаешь? — спросил я, кивнув на полки.
— Ленкина библиотека. — Он вскрыл банку содовой. Разлил воду по стаканчикам. — Но я тоже листаю. Интересно все это. В Союзе ничего подобного у меня не было. Само-, так сказать, образовываюсь… Ну, спрашивай валяй!
— Как приняла тебя Америка и как принял ее ты?
Переслени потер пальцами лоб, что-то припоминая.
— Прилетел я сюда ословелый… — начал он. — Сам понимаешь. Плен. Дорога. Нервы… Сперва привезли нас в Нью-Йорк. Странно, знаешь, было ходить незнакомому среди незнакомых… Интересно, таинственно. Я бродил, заглядывал в окна витрин, в лица… Сильно подействовал на меня этот сияющий холодными огнями реклам суровый город. Сознание как будто подернулось отупляющей пеленой.
Он ногтем мизинца сковырнул табачную крошку с переносицы, выпил еще воды, закурил.
— Ходил я по Нью-Йорку, — продолжал он, — и не знал, что делать: благодарить судьбу или проклинать… Благодарить — потому что меня вытащили из плена. Проклинать — потому что я оказался отрезанным от своего прошлого… Словом, привезли нас в Нью-Йорк и спросили: "Ребята, хотите в магазин — такой магазин, какого вы никогда в своей жизни не видели?" Мы сказали: "Валяйте ведите!" Привели. Заходим в огромный магазин-супермаркет. Все залито электрическим светом. Полки от продуктов трещат. Нас фотографируют, на магнитофон наши реплики записывают. Потом спрашивают: "Ребята, какое у вас впечатление от Америки?" Я ответил: "Ваши женщины умопомрачительно красивы, но русские еще лучше!" Они как-то кисло улыбнулись… Понимаешь, я столько лет — не дней, а лет! — женщин нормальных не видел, что обалдел именно от них, но не от обилия жратвы. Война и плен отбили нормальные юношеские чувства: просыпаясь утром в Афганистане, я думал не о женском теле, а о смерти, о том, сколько мне осталось жить — два часа, сутки, год?
Мягкой походкой он прошелся по комнате. Поставил другую кассету в магнитофон. Розенбаума сменила Пугачева. "Миллион, миллион, миллион алых роз из окна, из окна, из окна видишь ты…" — поет Алла в доме № 1221 на 16-й авеню Сан-Франциско.
— Аме рика… — задумчиво произнес Переслени и хрустнул мослаками пальцев. — А что Америка?! Америка тебе дает опортьюнити[28]. Америка дает тебе пристанице. Америка учит тебя жить…
Он опять сел на диван и вдруг заплакал. Как ребенок — отчаянно, навзрыд, с всхлипываниями и слезами. Он не стеснялся их, не прятал. Разрешил им течь по щекам и падать на пол.
Когда тебя бросают одного, — он смотрел на носки своих кроссовок, перехватывая рукой капельки слез в воздухе, — ты как птица посреди океана. Ты ищешь берег. Так вот и я… Попробуй пристань… Слава Богу, что я пристал хоть к этому берегу, слава Богу… Ты видишь: я начинаю потихоньку обживаться. Вот это гнездо наспех с Ленкой свили… Получаю я достаточно.
Он несколько мгновений помолчал, отбросил волосы со лба, опять повторил:
