— Ерунда эти ваши книжки по психологии и личностному росту, вот что — покачал головой Фанкиль и прибавил строго — и вы что, серьезно думали, они такие несчастные и голодные и деток им кормить нужно, особенно тому самому жирному? Кому семью содержать, у кого мать и отец старики, тот сидит и работает в три пота, света белого не видит. А кто по кабакам, по девкам, тот и ворует, и грабит, и мошенничает. Все они на допросах, как поймают, кто друга защищал, кто женщину, кто для матери украл больной — сосредоточенное напряжение прошло, Фанкиль начал распаляться, его голос опустился до рыка, глаза вспыхнули запоздалой злобой и агрессией — и никто же не скажет, что по пьяни убил, что воровал на выпивку. А девки эти, что они от голода пухли что ли? Жизнь их побила, чтоб так телом и душой торговать, рук не было работать честно? Да они вам таких историй понарасскажут, как им жрать было нечего, что муж помер, что ребенок калека, что на десять ваших книжек хватит, Густав. Все, чтобы только вы думали, что они тоже люди. Мрази они конченые, ленивые и продажные вот кто они все. Пусть мужей нормальных, не пьяниц, найдут, вышивают, с детишками сидят, огород копают, тарелки лепят. Мало ли что ли дел? Нет же, им так проще. Нравится так им. Легко, фривольно, весело. Деньги, тряпки, вино, мужчины. Распущенность, свинство и лень, вот это что. Герман свое дело знает. Туда им всем и дорога. На костер и в бездну.
Инга утвердительно кивнула в ответ. Доктор вжался в угол, притих. Фанкиль застучал пальцами по борту кареты, приказывая кучеру трогать. Они возвращались в отдел.
Над лесом гремел гром. Ветер и дождь яростно бились в окна, сотрясали стены. Вертура распахнул глаза. Страшные сны снились ему наяву. Он чувствовал как тысячи горячих, ужасающих своими ласками рук хватают его, касаются его лица и груди. Ощущал, что ему и жарко и холодно одновременно, чувствовал каждый удар молнии, что жаром охватывал, сжимал, его тело. Слышал стоны и вой, похожие на шум ветвей и скрип пригибающихся под ударами непогоды вековых деревьев, слышал голос, что проникал ему в мозг и понимал, что что-то нечеловечески-чудовищное происходит с ним. Он не знал, сколько времени прошло, вернее, он потерял ему счет, так как все, что происходило вокруг, казалось ему каким-то безумным, головокружительным падением в дождливую грозовую мглу, сводящим с ума своей бесконечностью, летящим кружением вниз и вниз по краю какой-тор бездонной бесконечной ветреной бездны. Он чувствовал одновременно и ужас и какой-то болезненный, наркотический восторг, чувствовал что-то мягкое и раскаленное, но не мог понять что или кто это, и ему казалось, что сейчас он бьется в каком-то нескончаемом горячечном бреду. Черно-лиловые, рассеченные сполохами молний, раскаленные клубы заполняли его мозг попеременно с воем ветра и дождем, а он все летел и летел вниз и вниз в эту постоянно меняющуюся черноту, и не было ни конца и не края этому падению…
Так уже было — отчаянно кричал сам себе он. Я помню… тогда, давно…
— Ледяная дева! — воскликнул он и проснулся. Фосфоресцирующие, нечеловечески-безумные и дикие глаза горели пред его лицом, прямо над ним и казалось, сполохи грозы мерцают в них, озаряя комнату пронзительным вспыхивающим и тут же угасающим светом. Тяжелые горячие руки крепко придавливали его за плечи к жестким меховым шкурам, толстым покровом накиданным на просторную, почти во всю небольшую комнату, низкую постель. Тяжелые растрепанные, дышащие какой-то грозовой свежестью волосы падали ему на плечи, а рядом на маленьком низком столике, чадя каким-то пряным смоляным дымом, горел огонек не то лампады, не то свечи.
Хозяйка дома на горе вскинула голову и, последний раз, с силой прогнувшись спиной, всем весом навалилась ему лицом на грудь, припала у ней. Ее тяжелое, дыхание обожгло его лицо и шею. Его руки сами собой обнимали ее плечи и бедра, но он не спешил убирать их. Повинуясь мужскому порыву, он захотел поцеловать ее в губы, чтобы испытать во сне это все, или на самом деле, но она отвела лицо, уткнулась ему в шею и приложила к его губам свою горячую ладонь, сделала предупредительный жест, прошептала твердо и тихо.
— Нет.
За окном полыхнула молния, ударила где-то совсем рядом, наверное, в железный столб на холме.
— Почему? — лаская ее растрепанные густые волосы и мягкие бедра, только и спросил он, удивляясь, насколько она не похожа на Марису. Мариса была резкой, порывистой, но ласковой, искренней, эта же женщина была с одной стороны раскаленной и буйной, как шторм и одновременно нечеловечески сильной, властной и безответной.
— Потому что, если мы сомкнем губы, я не отпущу тебя, и тебе придется остаться со мной навечно — прошептал глубокий, пробирающий до самого сердца голос, звучащий в его голове.
— Но я хочу остаться с тобой — лаская ее, хрипло и тяжело прошептал детектив, попытался повернуть ее голову к себе.
— Зачем тебе это?
— Я устал, мне нет места на этой земле.
