— Знал, тварь, для кого кашу готовил? Или дурачка будешь корчить? — спросил у него начальник ночной смены.
— Знал! — взмолился повар.
— Жрать дома было нечего? На котлетки с винищем денег не было? — с презрением глядя ему в глаза, присел на корточки рядом капитан — детишкам игрушки покупал, жене зонтик и поясок, служба хорошая говорил?
В глазах повара стояли страх и слезы, «да, да!», в раскаянье плакал он, отчаянно кивал головой, соглашаясь с капитаном, стонал в отчаянной и готовой на все, только чтобы простили и не тронули, мольбе.
— Ну вот принесешь домой свою отрубленную ручку и котлеток из нее и навертишь — продолжил капитан — пусть твои детки знают, какая ты мразь на самом деле.
И он встал во весь рост. Хрустко ударил топор. Покалеченный повар с сипящим стоном повалился на ковер, хватаясь левой рукой за культю, скорчился, забился в мучениях.
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешника! — сорвал со своих черных, седеющих кудрей форменную шапочку капитан ночной стражи и перекрестился на дождь в сторону распахнутых дверей. По его примеру, глухими ворчливыми, привычными к грозным боевым окрикам голосами забубнили слова молитвы, осенили себя крестами и остальные полицейские.
Сверху вернулись трое драгун. Принесли с собой большой мешок ценного, что собрали в комнатах и кабинете смотрительницы заведения.
— Возвращайтесь к своим отцам, братьям и детям как есть! — приказал капитан Глотте, мрачно ткнул пальцем, жмущимся у стены голым женщинам — и чтоб вас здесь никогда больше не было.
— А с этой-то что? — указывая сапогом на контуженную, хрипло стонущую смотрительницу публичного дома, спросил какой-то полицейский.
— Оставьте тут — скривился капитан — все равно помрет, пусть горит.
И он опрокинул на ковер и доски пола еще дымящееся ведро и раскидал сапогами угли. Пламя медленно, словно неохотно схватилось за пропитанный кровью ковер. Полицейские выволокли под дождь оставшихся в холле живых мужчин и женщин. Страшно щелкая над головами плетьми, с насмешками погнали скорбной толпой в сторону проспекта Рыцарей. Убедившись, что пожар не потухнет, капитан Глотте вышел из дома последним, отошел на середину улицы и мрачно закурил.
— Я вот думал немного по-другому — бодро кивнул ему Фанкиль, тоже достал трубку, встал рядом, словно любуясь проделанной работой — но так тоже неплохо вышло…
— Вы бы зашли, сказали, всем расходиться? Палкой начали грозить? — хрипло засмеялся капитан, яростно блеснул глазами и презрительно уставился на рыцаря как на мальчика в первом бою обмочившего штаны — вы, Лео на небесах живете, святой вы человек, место вам на ските. Сколько раз вам говорили и я, и Валентин и Хельга, не лезьте вы, по лесам бегайте, искажение меряйте, протоколы пишите. Ну не знаете вы как надо с ними, не понимаете, не умеете. Прирезали бы вас здесь в подвале с вашей сестрицей Лео. Расчленили и жаркое бы из вас сделали, к столу подали, чтоб мясо зря не переводить — и с отвращением кивнул на вырывающееся из окон пламя — а нищим потом бы еще и супа наварили. Меценаты-благодетели.
И, развернувшись, зашагал к остальным драгунам, что скупо обсуждая происшествие, ожидали его в стороне.
— А что в отчет-то писать теперь? — догнал его, накидывая на мокрую голову капюшон, как бы невзначай, осторожно спросил Фанкиль. К горящему дому, оглашая улицу ревом гнусавого рожка, уже мчались оснащенная ручной помпой пожарная телега.
— Пишите, что лампу при задержании опрокинули — с мрачным задором ответил капитан Глотте и махнул рукой — езжайте, мы с Хельгой и Валентином все оформим, а вы потом сделаете копию, подпишите.
Фанкиль вернулся в экипаж. Держа на коленях фонарь, в угол забился бледный от пережитого доктор. Огонек пробивался сквозь ладони. Доктор Сакс сбивчиво шептал «Господи помилуй». Ему было страшно, его колотило. Инга смотрела на огонь пожара за окном. Держала в руках шапку, насквозь промокшую под ливнем.
— Омерзительно… — простонал, поежился доктор — зачем вы позвали меня… Зачем так сразу Лео? Это же люди. За что их? А я вот сегодня книжку по психологии писать думал, а вы…
