Все вокруг стало бестолковым и шумным, как бывает, когда неожиданно спадает нервное напряжение. Члены «тройки», кроме Внучека, закрутились вокруг Марова и прокурора. Капитан обнаружил вдруг, что у него исчез зеленый патронный ящик со спецсредствами, и помчался с тремя своими ребятами его искать. Остальные члены группы захвата окружили Писаренкова, который, несмотря на свою флегматичность, разволновался и третий раз рассказывал, как он чуть не потерял кольцо.
Внучек проводил Виктора и Валентину в кабинет начальника изолятора и только было открыл рот, чтобы… Как дверь распахнулась, и в кабинет ввалилась вся группа захвата во главе с капитаном. Началось обратное переодевание.
Говорить о чем-либо в такой обстановке было невозможно.
— Ничего не нужно? — спросил Внучек бывших заложников.
Парень кивнул головой, поднялся и сказал Внучеку на ухо то, о чем опер сам должен был догадаться.
Показав Виктору и Валентине двери с литерами «М» и «Ж», вернулся в кабинет. Группа уже закончила переодевание и сидела на стульях, нещадно дымя сигаретами.
Не желая дышать сигаретным дымом, Федя вышел в коридор и опять столкнулся с парнем в короткой шинели.
— Не смогли бы вы помочь нам, — спросил Виктор, — у нас через двадцать минут электричка, а следующая будет вечером… поздно… Нам бы до вокзала добраться.
Внучек пожалел, что на этот раз он прибыл в изолятор не на машине.
— Сейчас что-нибудь придумаем, — сказал он.
— Послушай, гражданин начальник, — обратился Внучек к Узякину, — заложников нужно срочно до вокзала подвезти, у них последняя электричка уходит, дай машину.
— Не могу, — ответил Узякин, — сейчас генерала к поезду везти надо.
— До поезда еще целый час, а электричка уходит через… уже через пятнадцать минут… ты объясни генералу ситуацию…
— Ты иди и объясни, — сморщился Узякин, но все же пошел к генералу.
Вернулся он через минуту.
— Генерал сказал, чтобы машина никуда не уезжала, заложники тоже. Он скоро освободится и хочет с ними поговорить.
Маров действительно освободился через полчаса, сказал, что заложников завтра допросит следователь, сел с прокурором в Узякинскую машину и уехал на вокзал. В это время Внучека разыскал Михалыч:
— Иди, тебя шеф к телефону приглашает.
Шефа интересовали подробности «операции», чтобы передать их в управление.
Когда Внучек закончил разговор и вышел в коридор, там уже не было того шума и бестолковья. Привлеченные милиционеры разбежались, группа захвата уехала, куда-то исчезли заложники, и тюрьма опять стала серым и скучным местом, которое для веселья мало оборудовано.
В коридоре были одни члены «тройки» и Михалыч.
И то Михалыч задержался потому, что лично проверял размещение вновь прибывших.
— Не проследи, — говорил он, — так их в одну камеру поместят, с них станется…
Из всех четырех необычайно весел был лишь старший оперативный начальник, коим он опять стал после отъезда генерала. Веселость эта объяснялась тем, что генерал, при всей его жесткости, «отметил все-таки его положительную работу».
— Мужики, — сказал Узякин, — надо снять стресс, у меня жена во вторую смену работает, приглашаю к себе.
— Не могу, — засуетился Михалыч, — детишки внука подкинули, моя с ним за день намается и вечером меня ждет, чтобы передать эстафету…
— Мне тоже домой надо, — произнес комбат.
— Ну раз домой, — ехидно усмехнулся Узякин.
— Подбросишь меня? — спросил Михалыч комбата.
— Если машина вернулась, — ответил тот, и они оба направились к выходу, за ними пошел и Внучек, но Узякин придержал его рукой. Когда двери за комбатом и Михалычем закрылись, Узякин воссоздал на своем лице ехидную усмешку и сказал, имея в виду Собинова.
— Домой ему надо, как бы не так, сейчас он к девицам поедет, а жене скажет, что на происшествии был. Он мне как-то говорил, что не может понять, почему жена его встречает спокойно, когда он в четыре утра с происшествия возвращается, но стоит ему в час от подружек заявиться — устраивает тарарам. Что с него взять, — военный, не опер, любой опер уже бы просчитал ситуацию и понял, что с происшествия он всегда приезжает на машине и жена слышит шум, хотя и отдаленный, а от подружек он возвращается пешком, гы-гы-гы…
Они вместе прошли каморку ДПНСИ, и тот выпустил их на улицу, не проверяя документы.
Перед входом в изолятор стояли две машины: узякинский «Уазик» и «скорая помощь», видимо, только приехавшая. Из «скорой» выскочил медбрат — нагловатый парень в белом халате и с огромной черной шевелюрой, с которой шапку можно было не носить и зимой.
— Мы по вызову, — по военному доложил он, обратившись к Узякину, — куда нам ехать?
— Давно приехали? — спросил его Узякин.
— Только что, — ответил медбрат.
— Тогда на хрен, — сказал ему Узякин, — с такой скоростью можно только туда…
Вокзал встретил их, как улица встречает чужаков, настороженно и враждебно.
Они прошли на второй этаж, нашли свободное место рядом с пьяным мужиком и его трезвой, как ни странно, супругой. Мужик время от времени засыпал и начинал храпеть, жена толкала его в бок, он просыпался и смотрел в зал ожидания пустыми глазами.
