За весь этот страшный и одновременно суматошный день Виктор привык к положению человека, над которым завис нож гильотины. Нож мог сорваться вниз в любой момент, но не сорвался. Страшно ли ему было под ножом? Нет. Страха он не испытывал. С того момента, как Хряк ударил его в ухо головой, он словно отупел и почти не страдал от всего происходящего. Его даже не порадовало освобождение, и он искренне удивился, чему так радуются ребята в пятнистых комбинезонах, переодевавшиеся в одной из комнат изолятора в Каминске.
Отупение это не прошло даже сейчас, и то, что обычно задевает нормального человека, его абсолютно не трогало.
Его не беспокоили косые взгляды вокзальной шпаны, снующей в толпе по залу ожидания, ни пьяный сосед, который, засыпая, падал на него, ни взрывы дикого хохота какой-то пьяной компании мужчин и подростков, одетых почему-то в брезентовые куртки.
Однако через эту чувственную тупость медленно пробивались ростки рассудка, который говорил ему, что там, в автозаке, они с Валентиной были лучше защищены от возможной опасности, чем здесь.
Было уже десять вечера, когда они сели в электричку. Ездить в электричке в такое время да еще в форме работника МВД было опасно, но ночевать на вокзале, по тем же причинам, было еще опаснее…
В электричке было много народа, и они пошли искать свободные места. Вагон, где такие места были, они нашли быстро, но вскоре пожалели, что нашли… В вагоне было свободно потому, что шумная компания парней в брезентовых куртках выкурила всех и развлекалась там одна.
Надо было уходить, но уходить так, чтобы это не было похоже на бегство. Бегать от шакалов опасно. Он знал это: в колонии работал.
— Смотри, ментяра появился, — сказал один из парней, — у какой серьезный…
— И с бабой, — поддакнул второй.
— У них любовь, чуваки, — осклабился третий, и все заржали.
— Смотри, смотри, — произнес еще кто-то, — он обиделся, он сейчас даст нам по морде… гы-гы-гы…
— А баба ничего, можно ее за угол отвести… ага… и по морде, и по морде…
— Чувак, ты все перепутал, это его по морде, а ее… гы-гы-гы.
— А можно наоборот…
Отупение начало проходить. Валентина потянула его из вагона.
— Пойдем, пойдем, — говорила она, — не обращай внимания… тяжелое детство, пьяные родители…
Но Виктор не дал увести себя совсем, в соседний вагон, не хотел, чтобы шпана подумала, что он убегает…
— Постоим в тамбуре, — предложил он.
— Витя…
— Постоим…
— Ментяра, у-у-у, — слышалось через закрытые двери.
— Не прячься, мент, — кричал кто-то из «брезентовых» парней, — мы тебя все равно достанем.
— Не обращай внимания на дураков, не заводись, — говорила ему Валентина, — ты же не злишься, когда тебя собаки облаивают, так и тут…
— Пойдем, — немного помедлив, сказала она.
— Нет, — ответил он, так как окончательно сбросил с себя состояние отупения и не хотел выглядеть в глазах других пассажиров трусом.
— Пойдем, Витя. Ты был молодцом, я даже тобой гордилась. Я поняла, что ты не захотел уйти из санчасти из-за меня. И я очень волновалась. А мне волноваться нельзя. Когда мы в машину сели, я загадала, если у нас все обойдется, то у нас все будет хорошо… так и получилось… теперь у нас все будет хорошо. Я тебе вчера хотела сказать — у нас будет ребенок. И все будет хорошо. — И она, взяв его за рукава шинели, приникла головой к ее отворотам.
И снова ощущение тупика, из которого нет выхода, овладело им. Он почувствовал себя человеком, выбравшимся из малой передряги и тут же попавшим в передрягу большую, выбраться без потерь из которой не было никакой возможности, потому что в жизни, как и в тюрьме, существует одна система «ниппель». Она дает возможность делать все в одном направлении и ничего не позволяет в обратном…
Узякин достал из серванта рюмки, порезал колбасу, вытащил из холодильника начатую банку соленых огурцов, сделал из варенья морс и, не найдя должной посуды, налил его в большую хрустальную вазу.
— Видела бы жена, — сказал он, — во что я морс наливаю, ее бы кондрашка хватила.
Внучек жил в Каминске три месяца, но уже знал, что ехидный начальник Каминской милиции и гроза всех правонарушителей побаивался своей жены. Как он совмещал твердость и деспотизм на службе с абсолютной подчиненностью дома, было непонятно. Хотя, что ходить далеко за примером…
После приготовлений на столе появилась запотевшая бутылка «Пшеничной», хозяин усадил гостя за стол, разлил водку в две большие стопки.
— Ну давай, — поднял он тост, — за благополучное завершение операции.
— Давай, — согласился Внучек и опрокинул стопку в рот.
— А говорили, что ты не пьешь? — удивился Узякин, закусив водку огурцом.
— Ну ты провокатор, — возмутился Внучек, — пригласил, угостил, а теперь…
— Да я так, — сказал Узякин, нисколько не смутившись, — вот ты приехал к нам в город и ведешь себя, как тихушник, хотя все вы кагэбэшники — тихушники…
— Ну и что из этого вытекает?
— Да ничего… Вот приехал ты к нам, а знаешь ли ты, что за город Каминск?
— Город, как город…
