— Поэтому и звоню, — сказал Бородавкин, — есть разговор.
— Не потерпит до завтра? — как обычно пытался отбояриться Кроев.
— Саша, — ответил зам, — ты в резерве на выдвижение уже год, а не знаешь, что приглашения начальства не имеют альтернатив.
Бородавкину было шестьдесят два. Он относился к людям, которые до шестидесяти «едва тикают», постоянно бюллетенят, но стоит им перевалить пенсионный рубеж, обретают второе дыхание. Болезни куда-то уходят, и они готовы работать еще шестьдесят лет. Сотрудники городской прокуратуры удивлялись такому парадоксу и шутили, что «Афанасич до шестидесяти был чуть жив, а после — его „колом не перешибешь“».
— Александр Петрович, — радушно встретил Кроева Бородавкин, — присаживайтесь, есть разговор.
«Ага, — подумал Кроев, — сейчас он пробежит по недостаткам работы прокуратуры Центрального района, чтобы я почувствовал себя на приеме у начальника, а не у приятеля, и приступит к главному, то есть к тому, для чего меня вызвал».
Так и случилось. Зам после прелюдии и некоторого отеческого выговора почувствовал себя увереннее и перешел к делу.
— Александр Петрович, — продолжил он, — вы человек молодой. Вам еще долго, долго работать…
— И ради того, чтобы сказать мне это, вы пригласили меня сюда?
Бородавкин понял, что перегнул палку с вступлениями, хождениями вокруг да около, и пошел напролом.
— Александр Петрович, речь пойдет о письме не совсем психически здорового человека.
— Почему вы решили, что он психически не здоров?
— Я сейчас вам все объясню. Он перенес душевную травму. Он очень любил свою жену и, когда ее убили, немного подвинулся, стал пить, заговариваться, искать убийц, врагов и так далее.
— Он не производил впечатления психически больного человека.
— Так вы знали его лично?
— Да.
— Он был у вас на приеме?
— Нет, он приходил ко мне домой.
— И вы рискнули принимать у себя незнакомого, психически больного человека? У меня нет слов, Александр Петрович.
— Я знаю его давно и могу точно сказать, что он мало изменился за эти девять лет.
— Вы знали его девять лет? — деланно изумился Бородавкин.
— Да, мы работали вместе в Кедровке.
— Вы работали на периферии?
— Да, был такой эпизод в моей жизни.
— Скажите пожалуйста, — фальшиво удивился Бородавкин, — какая карьера… Человек из глубинки… Впрочем, о чем это я… У вас блестящие перспективы.
Вы находитесь в резерве на выдвижение и не сегодня — завтра окажетесь на моем месте.
Кроев знал слабость зама и ответил так, как обычно отвечали ему молодые сотрудники городской прокуратуры.
— Ну что вы, Егор Афанасьевич, вам самому еще работать и работать, да и рановато мне на это место.
— Правильно, — сказал удовлетворенно Бородавкин, — на это место рановато. А вот место одного из замов точно ваше… Это я вам, как самый старый работник прокуратуры, говорю. А я, батенька, за свою жизнь ни разу на ошибался.
— Да стоит ли об этом…
— Стоит, стоит. Саша, позволь мне тебя так называть. Чтобы сделать карьеру, не нужно быть семи пядей во лбу, и видеть дальше других. Конечно, нужно быть впереди других, но очень не намного… на полноса. Но и это не главное. Главное в том, что ты не должен причинять беспокойства начальству, то есть тем, кто, в конце концов, решает твою судьбу. Вот ты — следователь — хорошо работаешь, но повышение ты получишь только тогда, когда начальству с тобой будет спокойнее, чем с другим таким же хорошо работающим следователем. Ты сейчас на полноса лучше своих коллег и находишься в резерве на выдвижение. Но ты там не один. А выдвинут будет тот, с кем начальству сподручнее работать, то есть более послушный и не причиняющий беспокойства. Потому что, не приведи Господи, работать с правдолюбцами и защитниками истины. Ясно?
— Ясно, Егор Афанасьевич, но о чем речь?
— Саша, — еще более доверительно произнес Бородавкин, — ты уж меня извини. Но я сердцем чую, что Корж написал письмо не только нам, но и еще оставил послание для тебя. С маньяками так бывает, они, как шахматисты, все на несколько ходов вперед рассчитать могут.
«Почти как ты», — подумал Кроев.
— Он мог, конечно, написать в газету, это сейчас модно, но кто поверит письму в газету. Сейчас туда столько шизофреников пишут. Газеты сами себя дискредитировали в глазах обывателя, и грош цена их публикациям. А вот если информация будет исходить от государственного чиновника, да еще такого, как ты, это совсем другое дело. Ты баллотировался в Верховный Совет России…
— И все же, Егор Афанасьевич, нельзя ли покороче.
— Ой, молодежь, все бы короткую дорогу искали, ну да ладно, можно и покороче. Оставил Корж письмо?
— Оставил.
— Саша, отдай его мне.
— Не могу обещать.
— Как?
— А вот так.
— Ну… Саша, не ожидал от тебя. Ты не шутишь?
— Нисколько. Дело в том, что это письмо мне.
— Саша, это письмо не только тебе, дело в том, что Корж…
— Видите ли, дело не столько в Корже, хотя и в Корже тоже. Он не хотел, чтобы имя его трепали, во-первых, во-вторых, он не хотел, чтобы из-за него пострадал человек.
