— Саша, в этом деле нет доказательств, и наша совесть будет чиста. Человека этого не осудят, а остальное нас не касается. Знаешь, вор вора бьет — сокращает преступность. Так что, Саша, это не наша с тобой забота, они сами разберутся. Отдай письмо. Прошу тебя — не порть себе карьеру.
— Не знаю, не знаю, мне как-то не хочется делать это. Я не хочу, чтобы Корж являлся ко мне во сне и укорял, что я не выполнил его просьбы.
— Саша, что за бред ты несешь? Ты — атеист, материалист. Ты же понимаешь, что сразу подставляешь таких людей, как начальник управления, и нас. Что ты выиграешь? Ничего. Конечно, может подняться шум, но его хватит на одну неделю, а неделей жизнь не заканчивается.
— Мне надо подумать.
— Саша, да что тут думать, тут, как в старом анекдоте, прыгать надо.
— Мне надо подумать.
— Хороши, Саша, подумай, хорошенько подумай. Я тебя не тороплю, но не тяни с раздумьями. Ой не тяни…
Кроев вышел из здания прокуратуры, сказал водителю служебной машины, чтобы он ехал домой, а сам пошел вверх по центральному проспекту.
Был обычный зимний день. Темнело, и в январских сумерках сугробы казалось синими, это придавало им дополнительную непривлекательность и холодность. Как бывший следователь, Кроев ассоциировал синий цвет с трупами и, глядя на причудливые формы вершин снежных гор, поеживался.
Кроев не был на похоронах Коржа, если то, что собрали в гроб, можно было назвать Коржом. Павла хоронили его бывшие подчиненные, но не потому, что хотели отдать ему последний долг, а по просьбе начальства, которое знало, чем дольше не будет похорон, тем дольше будут идти разговоры о случившемся.
Александр миновал здание областной администрации, большой гастроном, зовущийся в народе «Под часами», кинотеатр, еще один гастроном и вышел к оперному театру. На лавочках в театральном сквере никого не было. Кому в голову придет сидеть на лавочках в середине зимы. Кроев смахнул снег с края одной из них и сел.
Всего несколько месяцев назад он был здесь с Коржом и злился, потому что не любил эти конспиративные встречи. И вот Коржа нет. Кроев вспомнил их первое совместное дело, когда они в Кедровке брали Петьку Смальченко, убившего заведующего клубом. Вспомнил, как расследовали пожар в Приозерном. Да сколько еще было дел и в Кедровке, и в Н-ске. И Кроеву вдруг представилась Фемида, что была на картине в вестибюле юридического института. Баба с завязанными глазами. На одной чаше весов у нее Корж и его просьба, на другой благополучие Кроева, уважение коллег, возможное повышение по службе.
В конце аллеи показались трое парной. Не надо было заканчивать юрфак, чтобы понять: парни ищут развлечений и на всей аллее для них единственный объект, представляющий интерес, — мужик, сидящий на заснеженной лавочке.
Двое парней остановились метрах в пяти от Кроева, а третий, с ухмылкой на лице, не торопясь, как хозяин положения, приблизился к Александру.
Кроев почувствовал холодок под ложечкой, и ему показалось, что он снова стал подростком и к нему, кривляясь, приближается хулиган по кличке Тортила.
— Мужик, — сказал парень, подойдя к Кроеву и поставив ногу на лавочку, — а дай-ка ты нам закурить.
— Не курю, — ответил Кроев, чувствуя, что голос его дрожит не то от страха, не то от беспомощности.
— А мы тебя и не заставляем, — произнес парень. — Курить, мужик, здоровью вредить. Ты сбегай в комок или магазин и купи нам пачку сигарет.
Кроев не знал, что ответить, а парень гнул свою линию.
— Не хочешь, ну и лады. Тогда дай мне денег, я сам сгоняю, и все дела.
Кроев стал приходить в себя и хотел заорать: да пошел ты… Но парень вытащил из кармана нож и начал в ожидании ответа чистить лезвием под ногтями.
В свете далекого электрического фонаря лезвие тоже было синего цвета и вызвало у Кроева те же неприятные ассоциации. Он почувствовал себя крайне беспомощно. «Если начать сопротивляться — изобьют, и лажа будет завтра на весь город». А в том, что его изобьют, он не сомневался, так как попал в круг не людей, а животных, одетых в людские одежды. Кроев сунул руку в карман, вытащил несколько купюр и протянул парню.
— Мерси, — сказал парень и церемонно раскланялся под хихиканье дружков.
Парни ушли в сторону театра, а Кроев направился в противоположную.
Первая мысль была позвонить в центральный отдел внутренних дел и сообщить, что его ограбили. Но, подойдя к телефону, он передумал эти делать. Постояв немного у плексигласового козырька телефона-автомата, Кроев пошел по центральному проспекту вниз. Путь домой не занял много времени, дорога чуть успокоила его и помогла принять окончательное решение, как поступить с письмом Коржа. Впрочем, на окончательное решение повлияла не дорога… а встреча с хулиганами.
