Дети Божии полностью

Каждую ночь София вносила какой-то крошечный элемент в виртуальный мир своего сына: звук, дававший имя букве при своем появлении; затем целые слова, написанные или произнесенные, но сопровождавшие картинку. Так Исаак, к ее изумлению, даже научился читать. Хотя, по ее мнению, его грамотность скорее основывалась на принципе китайских идеограмм, чем на фонетическом механизме, однако в его случае этот принцип работал. София показала ему файл, в котором хранились превосходные и точные рисунки Марка Робишо, зарисовывавшего растения и животных Ракхата, и она подставила к ним соответствующие слова руанжи. Она проплакала весь тот день, когда Исаак явился к ней с сорванным с дерева листом, в точности соответствующим изображению на экране, но не стала обнимать или целовать сына. Любовь к Исааку могла проявляться только на его условиях. Самостоятельно или наблюдая сбоку за Софией и Хэ’эналой, он научился входить в библиотеку «Магеллана» и находить в ней собственные закладки. Он нашел место, в котором хранилась музыка, и уходил вместе с компьютером в тихий уголок и углублялся в слух. Отрешенное выражение, появлявшееся на его лице в такие мгновения, не могло не напомнить Софии лицо собственной матери, забывавшейся за ноктюрном на фортепиано. Слушая музыку, Исаак казался не просто нормальным, но необыкновенным, возвышенным.

Своим ползучим, постепенным методом она сумела понять, что то, что София ценила в себе и чем восхищалась в своем муже, отце Исаака, – интеллект и любовь к музыке – перешли по наследству к их сыну. Исаак, как она поняла, очень умен или был бы умен, если…

Нет, решила она, он умен, но по-своему, и обладает действительно инопланетным интеллектом.

– Он просто ангел, – восхищалась София, когда Хэ’энале было всего семь лет.

Они сидели рядышком на берегу реки, глядя на Исаака, высокого и стройного мальчика, стоявшего на берегу реки, забыв обо всем, кроме воды. Или, может быть, камня, омываемого водой. Или, быть может, просто погрузившегося в себя. – Ангел, чистый, прекрасный и бесконечно далекий.

– Сипаж, Фиа, – спросила тогда Хэ’энала. – Что такое ангел?

София пришла в себя.

– Вестник. Вестник, посланный Богом.

– А какую весть несет Исаак?

– Он не в состоянии сказать нам, – сказала София и отвернулась, пряча лицо с сухими глазами.

Наконец пришло время уходить из Труча Сай старшим девушкам. София попросила, чтобы самым смышленым из них позволили остаться в лесу и стать учителями в других деревнях, подобных Труча Сай – наполнявшихся молодыми руна по мере того, как линия фронта расширялась и отцы отступали в лес, чтобы воспитывать детей подальше от фиерно войны. Ответ почти всегда был отрицательным. Нет, учить могут и мальчики. А женщины обязаны умирать за детей.

София понимала это и не плакала, когда девушек считали готовыми для того, чтобы вступить в армию, и они оставляли лес для того, чтобы их пожрала революция, но не джанада. Неплохо, по ее мнению, было уже то, что если руна она любила в целом, как народ, то мало о ком скорбела как о личности.

Ошибка ее, если это была ошибка, заключалась в том, что Хэ’эналу она любила.

Хэ’энала, дочь собственного отца – быстрая, сдержанная и полная энергии, реагировала с интеллектуальным интересом на все, что София Мендес могла предложить этому ребенку, более интересовавшемуся ответом на вопрос «Почему я должна быть хорошей?» чем «Почему фиерно вызывает грозу?».

Память Хэ’эналы вмещала науки и песни, факты и вымыслы; уже в девять лет она могла непринужденно переходить от теории Большого взрыва к «Да будет Свет».

«Я делаю из нее еврейку», – однажды встревожилась София. Но потом спросила себя: а почему нет? Хэ’энале нравились те рассказы, которыми София удовлетворяла жажду ребенка, требовавшего авторитетных ответов. Посему София активно пользовалась древними притчами, чтобы научить вечной морали, внося небольшие коррективы с учетом внешних условий. Любимой была притча о райском саде, слишком уж напоминавшем тот лес, в котором они живут. Следуя за Исааком в его уединенных странствиях между деревьями, нетрудно было поверить, что они находятся в полном одиночестве, если не считать Бога и своего спутника.

Однако Хэ’энала была самостоятельной личностью и имела собственное мнение, так что однажды она остановилась на месте и сказала:

– Сипаж, Фиа, Бог солгал.

Удивленная София также остановилась и повернулась к ней, нервно проводив взглядом Исаака, продолжавшего свой путь, деля свое внимание между ним и остановившейся Хэ’эналой.

– Жена и муж не умерли и познали добро и зло, – произнесла Хэ’энала по-английски и посмотрела на Софию, запрокинув голову, сделавшись точной копией отца, собравшегося произнести нечто важное. – Бог солгал. А длинный змей сказал правду.

– Я никогда не думала об этом, – сказала София, недолго подумав. – Нет, они все-таки умерли, только не в тот день. Итак, Бог и длинный змей сказали каждый часть истины, полагаю. У них были для этого разные причины.