Дети Божии полностью

Некоторые из встреченных по пути руна, пользуясь безопасной возможностью, забрасывали плененного врага камнями или ограничивались тем, что выкрикивали оскорбления. Другие предпочитали пнуть; Тийат и Кажпин непринужденно отражали такие попытки, впрочем не проявляя излишнего пыла, который мог бы ненароком раскрыть обман. Прежде чем они добрались до самого северного из судоходных притоков реки Пон и на короткий срок арендовали мощную моторку, Рукуею пришлось узнать вкус собственной крови: прилетевший камень разбил ему губу. Кроме того, за ними на несколько дней увязался старик-рунао. Из чистого любопытства однажды утром они решили подождать его.

– Он сообщил им, что никогда не думал дожить до такой старости, – вспоминала Суукмель. – Рукуей был очень растроган его словами.

– Кости этого болят, – причитал старик. – Дети этого разбрелись по городам. Пусть джанада съедят этого! – сказал он Тийат. – Этот устал от одиночества и от боли.

Тийат посмотрела на Кажпин, и обе они повернулись к Рукуею, годами не евшему мяса руна. Кажпин протянула руку и театральным жестом подтолкнула Рукуея вперед по дороге.

– Правильно, – громко согласилась Тийат, отгоняя старца. – Пусть джанада поголодают. – Однако Рукуей посчитал, что не раскроет никакой тайны, если ответит старику:

– Спасибо. Спасибо за предложение… – и вновь споткнулся, получив подзатыльник от Шетри.

– В некоторых местах находились наши подлинные союзники, – сказала Суукмель Шону. – Время от времени люди предлагали нам заночевать под кровом или устраивали на ночь под навесом и рассказывали Рукуею и Шетри o каких-нибудь давно почивших жана’ата, известных своей добротой. Но таких было мало, очень мало. По большей части их встречали безразличием. Иногда с некоторым любопытством, но чаще всего откровенным равнодушием. На моего пасынка этот факт произвел глубокое впечатление: оказалось, что руна в своей среде живут так, как если бы мы вообще не существовали.

– Люди третьего Благочиния подлинно и надежно унаследовали мир, моя госпожа, и потому придерживаются высокого мнения о себе и своей роли. Вы, жана’ата, лишаете их этой иллюзии, – ответил ей Шон. – Поэтому они пытаются изобразить дело так, будто вы никогда не имели никакого значения для них.

«Жана’ата одиноки, – подумал тогда Шон, – они подобны божкам, чьи сторонники сделались атеистами». В своей душе он с неожиданной уверенностью полагал, что более всего уязвляет сердце Бога не восстание, не сомнение, но равнодушие.

– Не ожидайте от них благодарности, – предостерег он Суукмель. – Не ждите даже малейшей признательности! Они никогда более не станут нуждаться в вас, как это было раньше. Пройдет еще сотня лет, и вы, скорее всего, превратитесь в воспоминание. Сама мысль о вас будет наполнять большинство их презрением и памятью о позоре.

– Тогда-то мы и в самом деле канем в забвение, – прошептала Суукмель.

– Возможно, – промолвил ее жесткий собеседник. – Вполне возможно.

– Но если вы не видите никакой надежды для нас, зачем же вы остались здесь? – потребовала она ответа. – Чтобы поприсутствовать при нашей смерти?

Шон едва не произнес в третий раз это слово – возможно. Однако вовремя вспомнил своего отца, его глаза, светящиеся чистым и беззаветным весельем, которое Маура Фейн любила и разделяла, качающего головой над очередным позорным примером способности рода людского тупо и бестолково навлекать на себя несчастья.

– Ах, Шон, мальчик мой, – говорил тогда Дэвид Фейн своему сыну, – только ирландский еврей может оценить полную хреновину такого масштаба!

Какое-то время посмотрев в бледные северные небеса, Шон вспомнил о стране, где жили его собственные предки. Как целибатный иезуит и единственное дитя, он заканчивал свой род. Посмотрев на Суукмель, на ее осунувшееся, посеревшее лицо, он наконец ощутил сочувствие к тем дуракам, которые ожидают обрести честность и разум в этом, а не в следующем мире.

– Отец мой происходил из древнего священнического рода, моя мать была отпрыском старинной владетельной семьи, – сказал он Суукмель. – Роды матери и отца могли пресечься тысячу раз. Тысячу раз они едва не уморили себя сами участием в политических интригах, убежденностью в правоте своей нравственной позиции и смертельным отвращением ко всякого рода компромиссам. Тысячу раз эти семьи могли остаться всего лишь воспоминанием в памяти Бога.

– И тем не менее они живы? – спросила она.

– Были живы, когда я в последний раз к ним заглядывал, – ответил он. – Большего гарантировать не могу.

– Ну, может быть, сумеем и мы, – без особой убежденности произнесла Суукмель.

– Черт, да, может, и сумеете, – пробормотал на английском Шон, вспоминая афоризм Дизраэли: «Понять не могу, почему Бог избрал евреев Своим народом». – Моя высокочтимая и весьма уважаемая госпожа Суукмель, – произнес он на к’сане со странным своим акцентом. – С полной уверенностью я могу сказать только одно: невозможно заранее сказать, кто из нас больше понравится Богу.