Дети Божии полностью

Октябрь 2078 года по земному летоисчислению

Даже в том случае, если Шон Фейн питал какие-то иллюзии относительно того, что жизнь на Ракхате могла принять здравый оборот, он утратил их целиком вплоть до почти полного забвения в часы, предшествовавшие посадке экспедиции «Джордано Бруно» на планету.

При всей красоте законов и механизмов химии, физика полета всегда побеждала его, и Шон регулярно ожидал с врожденным пессимизмом, что скептицизм его вот-вот оправдается и несущее его транспортное средство взорвется при соударении с землей. И посему он приберег свою последнюю бутылку виски Jameson’s для подобной оказии, и посвятил последние часы своего пребывания на «Бруно» духовному приготовлению к встрече со своим Господом и Спасителем, мысленно извиняясь перед Ним за душок виски, сопутствовавший его предсмертной молитве.

На первой стадии спуска к планете из космической пустоты доминировали невесомость и холод. Их сменило короткое и благословенное мгновение низкой гравитации и тепла, за которым последовало ощутимое ускорение. Когда они вошли в атмосферу, катер завибрировал, а затем начал брыкаться, как небольшая лодчонка в бурном море.

Алкоголь не помог. Чувствуя позывы к тошноте, с пересохшим ртом, Шон уравновешивал свои переживания в полете, попеременно обращаясь к заступничеству Девы и к простейшему «мать, мать, мать», словно к молитве, – зажмурив глаза, ощущая, как вспотели ладони. И как раз в тот момент, когда уже казалось, что хуже быть не может, они наткнулись на стену возмущенного воздуха, оставленную последней тропической грозой, пересекавшей регион. На кабину обрушилась новая свирепая волна жара, а тело его вступило в сумасшедшую схватку с собственной автономной нервной системой, похолодев от ужаса и взмокнув, чтобы еще более охладиться.

Вот почему первым из экипажа «Джордано Бруно» на поверхность планеты Ракхат ступил не Дэниэл Железный Конь, являвшийся главой миссии; не Жосеба Уризарбаррена, эколог, пламенно желавший узреть собственными глазами новый для него мир; не Эмилио Сандос, знавший место посадки и потому способный первым отреагировать на любую опасность; не Джон Кандотти, считавший своим долгом быть рядом с ним на случай, если тому вдруг станет дурно; не будущий конкистадор Карло Джулиани или его телохранитель Никколо д’Анжели. А патер Шон Фейн, член Общества Иисуса, проскочивший всю очередь на выход и пулей вылетевший из катера сразу, как только открылись двери, на нетвердых ногах сделавший несколько шагов, после чего он самым позорным образом пал на колени и блевал добрые две минуты.

Должно быть, все рассчитывали на менее многозначительное начало пребывания на планете. Шон, во всяком случае, постарался, чтобы первые слова, произнесенные членом их экспедиции, стали обращением к Богу.

– Боже мой, – выдохнул он, когда позывы ослабели, – какая позорная трата доброго напитка.

И только когда Шон сел на корточки, откашлялся, сплюнул и отдышался, все они, забыв про его несчастье, посмотрели вдаль, на высокое плато к югу от Инброкар-города, которое София Мендес рекомендовала им для посадки.

– Я забыл, – шептал Эмилио Сандос, выходя вместе со всеми из жаркого и душного посадочного аппарата, подальше от запаха топлива и блевотины, под дуновение благоуханного ветерка. – Я все забыл.

Они намеревались совершить посадку раньше, сразу после восхода первого из светил Ракхата, до начала парной полуденной жары, однако погода оказалась необычно нестабильной для этого времени года, и налетавшие грозы дважды задерживали посадку.

Наконец Франс усмотрел пробел между дождями, и Карло решил садиться, хотя оказаться на поверхности они должны были около второго заката.

Итак, по случаю они оказались на Ракхате в самое прекрасное время дня этой планеты, когда последние песни послеполуденного хорала дикой природы вещали о своем существовании безразличному миру, опьяненному собственным роскошным бытием. На востоке пейзаж занавешивали серые пелены дождя, однако снизу из-под них выглядывали два солнца, над известняковой стеной, сдерживавшей течение реки Пон, блистательно освещавшие ближние окрестности, заставляя этот расточительный мир сверкать, как полная сокровищ шкатулка пирата: дождевые капли и золотые облака, пышная листва… аметистовая, аквамариновая и изумрудная, испещренная цветками, словно цитринами, рубинами, сапфирами и топазами. Само небо играло оттенками опала: желтыми, розовыми, розовато-лиловыми и лазури облачений Девы Марии.

– Откуда такой запах? – спросил Джон у Эмилио, останавливаясь возле него.