Дети Божии полностью

– Отвези меня обратно на свою С’емлю, и дочь мою тоже, и там я смогу есть, не зная стыда, – настаивал Супаари. Став на колени, он посмотрел на малышку, лежавшую у нее на коленях, и снова посмотрел на нее: – София, я никогда не смогу вернуться к своему народу. Я никогда не сумею сделаться таким, каким был прежде. Но я думаю, что мне не удастся остаться у руна, – произнес он с тихим отчаянием. – Они хорошие. Они достойные люди, но…

– Но.

Оба они на сей раз обратили внимание на сказанное Исааком слово, и оно повисло в воздухе со всем тем, на что намекало, но оставило непроизнесенным.

София протянула руку и провела тыльной стороной ладони по волчьей щеке.

– Я знаю это, Супаари. И понимаю тебя.

– Тебя.

– Думаю, что я смог бы жить среди твоего народа. Возле Хэ’эн. Тебя. Твоего Джими. Джоржа. Вы были моими друзьями. И я верю, что… – Он вновь умолк, набираясь отваги, запрокидывая голову назад, чтобы посмотреть на нее с высоты всей своей гордости. – Я хочу также найти Сандоса и подставить ему мою шею. – Она попыталась что-то сказать, но он решительно продолжил, прежде чем Исаак успел повторить последнее слово: – Если он не убьет меня, тогда я и Хэ’энала будем жить с тобой и учить твои песни.

– Учить твои песни, – сказал Исаак, посмотрев при этом на взрослых. Мгновенное проявление непосредственного внимания оказалось столь коротким, что его никто не заметил.

– Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить[35], – бормотала София на жалком идише. «Мама моя, – подумала она, – я знаю, что у него есть хвост, но, похоже, он намеревается обратиться».

И как могла она ответить отказом? Она ждала все эти шесть бесконечных, бесплодных месяцев, рассчитывая на тот сомнительный шанс, что ее радиомаяк привлечет внимание неведомых ей людей. Рядом с ней, так близко, что она могла ощущать излучаемое его телом тепло, находился мужчина, прекрасно знакомый ей и небезразличный, которого она начинала понимать. Менее чуждый ей, чем собственный сын, более подобный ей, чем могла она подумать еще несколько лет назад, и так же пристыженный тем, что его благодарность руна недостаточна для того, чтобы превзойти буравящую мозг потребность продумать до конца хотя бы одну мысль так, чтобы ее не прервала бесконечная болтовня, сделать хотя бы один жест, оставшийся без внимания и комментариев окружающих, прогуляться по окрестностям без того, чтобы вызвать среди руна тихое, но продолжительное смятение, возникавшее всякий раз после любого временного расставания с группой.

– Ладно, – сказала она наконец. – Если ты действительно думаешь, что так будет лучше для Хэ’эналы. Если ты хочешь этого…

– Хочешь этого.

– Да. Я хочу этого.

– Хочу этого.

Углубившись каждый в собственные думы, они еще немного посидели.

– Пора возвращаться в деревню, – проговорила София спустя какое-то время.

– Скоро красный свет. Супаари поет.

София едва не пропустила мимо ушей эти слова, настолько безразличной она стала к бесцветному голосу своего сына.

«Супаари поет».

Ей пришлось повторить про себя эти звуки, чтобы окончательно убедиться в том, что она слышала их. «Бог мой, – подумала она. – Исаак сказал: «Супаари поет».

Она не заключила ребенка в объятия, не вскрикнула, не разрыдалась, даже не шевельнулась, только посмотрела на Супаари, застывшего в таком же, как и она, изумлении.

Она слишком часто видела, как Исаак утекал прочь – делался Отрицанием реальности, не присутствовавшим в ней, когда к нему прикасались.

– Да, Исаак, – сумела сказать София совсем нормальным тоном, как будто обращалась к самому обыкновенному ребенку, желающему получить подтверждение матери на свои слова. – Супаари поет на втором закате. Для Хэ’эналы.

– Супаари поет на втором закате.

Они ждали, затаив дыхание.

– Для Исаака.

Супаари заморгал с открытым ртом настолько по-человечески, что София едва не рассмеялась. Держа на руках его дочь, София подняла подбородок.

– Для Исаака, Супаари.

Тот встал и подошел поближе к мальчику, внимательно наблюдая за гладкой кожей, ожидая увидеть мелкий, едва заметный трепет мышц, предшествующий бегству. Какой-то инстинкт, прежде никогда не испытывавшийся им в подобной манере, подсказал ему, что не следует становиться лицом к ребенку, поэтому Супаари опустился на колени рядом с Исааком и запел ему негромко и незримо.

Как только первые ноты вечерней песни присоединились к лесному ночному хору: гудению, жужжанию, скрежету и мелодичному посвисту, – София затаила дыхание. И вдруг к мелодичному и плавному басу Супаари присоединилось детское сопрано, безупречное по высоте, безукоризненно и в чудесной гармонии выговаривавшее слова.

Глядя сквозь слезы своим близоруким глазом на светившееся в лучах розового заката лицо сына, София видела его преображенным, живым – подлинно живым впервые во всей своей жизни.

И благословенным «Богом Отцом» ее, даровавшим им жизнь и пропитание, позволившим им дожить до этого мгновения.